Франсия - Жорж Санд

Граф Огоцкий считался когда-то одним из красивейших мужчин при русском дворе. Храбрый и образованный, но без состояния, он был обязан всем покровительству женщин… В ту пору в России протекция для бедного дворянина была необходимым условием всякой карьеры. Огоцкому оказывал протекцию прекрасный пол, Мурзакину — его дядя; личных заслуг было недостаточно, чтобы достигнуть успеха. Приближалось время, когда французская монархия воспользуется этим опытом, что сделает искусство властвовать таким простым делом.

Огоцкий растерял былую красоту. В трудах и заботах службы он полысел, зубы его испортились, кожа увяла. Ему уже давно перевалило за пятьдесят, и он казался бы располневшим, если бы не обычай русских офицеров безжалостно затягиваться ремнем. Таким образом, у Огоцкого была громадная грудь и маленькая голова; эта непропорциональность делала более заметным отсутствие шевелюре на приплюснутом черепе. Зато крестов на груди у Огоцкого было больше, чем волос на голове; но если высокое положение в обществе обеспечивало ему радушный прием во всех семействах, то не спасало его от утраты интереса к нему молодых женщин. Страсти, столь же пылкие, как в юности, но не вызывающие более ответных чувств, наложили отпечаток высокомерной печали на облик и манеры этой человека.

Огоцкий представился по всем правилам, как и положено истинному комильфо. Маркизу казалось, что он провел в высшем французском обществе всю жизнь. Менее заинтересованный наблюдатель заметил бы, что чрезмерное — враг хорошего, ибо граф излишне правильно говорил по-французски, слишком строго употреблял форму условного наклонения и прошедшего времени глаголов, его грация была чересчур выверенной, а любезность — искусственной. Огоцкий горячо поблагодарил кузину за доброту к племяннику и всем своим видом показал, что считает его ребенком, вызывающим всеобщую любовь, но никем не принимаемым всерьез. Он даже снисходительно пошутил насчет вчерашнего приключения Мурзакина, добавив, что заглядываться на француженок опасно, а сам он боится взгляда иных глаз больше, чем пушечных выстрелов. Сказав это, Огоцкий посмотрел на маркизу, и та ответила ему благосклонной улыбкой.

Маркиз так горячо просил о политической поддержке и с таким жаром защищал дело Бурбонов, что адъютант Александра не скрыл удивления.

— Неужели правда, господин маркиз, что эти правители оставили по себе добрые воспоминания? У нас сложилось совсем другое мнение, когда граф д’Артуа[15]приехал просить покровительства у императрицы Екатерины Великой. Разве вы не слышали, как ему вручили чудесную шпагу, чтобы вновь завоевать Францию, и как вскоре ее продали в Англии?

— Ба! — воскликнул застигнутый врасплох маркиз. — Это случилось так давно…

— Граф д’Артуа был тогда юношей, и господин Огоцкий был также очень молод и не может этого помнить, — вставила маркиза.

Эта изящная лесть глубоко тронула Огоцкого. С тонкой проницательностью, которую проявляют женщины в делах такого рода, Флора де Тьевр нашла его уязвимое место и несколькими фразами достигла большего, чем ее муж многословными рассуждениями.

Господин де Тьевр, видя, что жена ходатайствует успешнее, чем он, и зная, что красота лучший довод, нежели красноречие, вышел из комнаты. Однако через минуту появился Мартен и вручил Мурзакину письмо, на которое тот захотел сейчас же ответить, для чего попросил позволения удалиться.

В передней он нашел особу, чей нищенский вид составлял разительный контраст с нарядно одетыми домашними слугами. Это был подросток лет пятнадцати-шестнадцати, невысокий, худой, с желтой кожей и грязными черными волосами, причудливо зачесанными на виски. Однако его лицо с черными блестящими глазами было красиво, подбородок покрывал ранний пушок. Паренек был в тесном зеленом сюртуке с золотыми пуговицами, казалось, извлеченном из корзины старьевщика, и в сорочке сомнительной чистоты; его хорошо повязанный черный галстук, походивший на военный, контрастировал с разорванным жабо, достаточно широким, чтобы прикрыть узкий жилет.

Это был парижский гамен[16], комично и вызывающе наряженный.

— Кто ты? — невольно вырвалось у Мурзакина, с отвращением взглянувшего на него. — Кто тебя прислал и что тебе от меня нужно?

— Я хочу поговорить с вашей светлостью, — ответил мальчишка с тем же презрением, какое только что выказали ему. — Разве это запрещено коалицией?

Эта дерзость позабавила русского князя, увидевшего тип, достойный изучения.

— Говори, — сказал он ему с улыбкой, — коалиция не возражает.

«Ладно! — подумал мальчишка, — все любят посмеяться, даже такие птицы…»

— Но я должен поговорить с вами наедине, — заметил он. — Я не вожу дела с лакеями.

— Дьявол! — воскликнул Мурзакин. — А ты высокомерен. Что ж, ступай за мной в сад!

Они открыли дверь, вышли на широкую аллею, протянувшуюся вдоль стены, и мальчишка без всякого смущения начал разговор.

— Я брат Франсии.

— Прекрасно, — отозвался Мурзакин, — но кто такая Франсия?

— Франсия, простите! Вы даже не удосужились узнать имя той, кого сбила ваша лошадь…

— А! Да-да! Я действительно не спросил ее имени. Как она?

— Спасибо, хорошо, а вы?

— Речь не обо мне.

— И то правда, она хочет поговорить с вами, ни с кем, кроме вас. А вы желаете этого?

— Конечно.

— Я схожу за ней.

— Нет, я не хочу, чтобы она приходила сюда.

— Почему?

— Это не мой дом. Я сам к ней приду.

— Тогда я пойду вперед, а вы следуйте за мной.

— Я не могу сейчас выходить, но через три дня…

— Ах да! Вы наказаны! Об этом говорили в передней, а еще раньше это обсуждали в гостиной. Хорошо! Вот наш адрес, — добавил мальчишка, протягивая Мурзакину клочок довольно грязной бумаги. — Но три дня — это слишком долго, мы будем волноваться в ожидании.

— А что, вы торопитесь?

— Да, месье, да, мы надеемся получить, если это возможно, известие о нашей бедной матушке.

— И кто же ваша матушка?

— Женщина знаменитая, господин русский, мадемуазель Мими ля Сурс. Вы, наверное, видели ее в московском театре, где она танцевала перед войной.

— Ах да, конечно, припоминаю! Тогда я жил в Москве, но никогда не бывал за кулисами театра. Я и не знал, что у нее есть дети… Это не там ли я видел вашу сестру?

— Вы видели ее в другом месте. Впрочем, возможно, вы не обратили на нее внимания: она была слишком молода. Но нашу бедную матушку, господин князь, нашу бедную матушку вы вновь встретили на Березине. Вы находились там с казаками, убивавшими несчастных солдат отступающей армии! Меня там не было. Я рос не в России; но там оставалась моя сестра, она клянется, что видела вас.