Королевы Нью-Йорка - Е. Л. Шень

Она ставит кружку на стол.

– Но мои родители считали, что девушке негоже увлекаться искусством. Поэтому я пошла изучать финансы, вышла замуж за твоего отца и переехала в Нью-Йорк. К тому времени мы уже погрязли в долгах, и моя мечта – оп! – испарилась.

Я представляю, как в альтернативной вселенной мама работает за тонким серебристым ноутбуком, заполняет страницы абзацами ладного текста на английском. Я представляю ее подобной себе: как она витает в облаках, как делает карандашные наброски для невероятных историй, как ждет чуда, сидя на лестнице пожарного выхода.

– Ты никогда мне об этом не рассказывала, – говорит папа, и нервозность в его голосе уступает место неприкрытому изумлению.

Мама пожимает плечами.

– Все это уже не имеет значения.

Чайник гудит, закипая, а папа разглядывает брошюры, так и лежащие на столе.

– Я думаю, – продолжает мама, – что родители желали для меня лучшего. Хотели, чтобы я могла зарабатывать достаточно, чтобы быть счастливой. Мы тоже для тебя такого хотим. – Она делает паузу. – Но, возможно, есть и другие способы. Иные способы обрести счастье.

Папа качает головой.

– И кто тогда займется рестораном, а? Твоя младшая сестра?

– Ай, Джиа ведь семнадцать. Через два года она все равно еще будет слишком молода. Недостаточно опытна.

Это отнюдь не комплимент, но меня радуют эти слова.

– И у нас пока еще есть Лиззи. Она хороший работник.

Я смотрю на маму – на морщинки в уголках ее усталых темных глаз – и на ошарашенного папу, который пытается увидеть другую женщину на месте своей жены. Чайник закипел и свистит.

Папа кладет перед собой буклет университета Стони-Брук и раскрывает его, разглаживая страницы, липкие от моих рук.

– Лонг-Айленд, – нерешительно произносит он. – Бабуле на пляже понравится.

Кажется, я сейчас лопну.

– Да, точно.

Он изучает еще пяток брошюр – задиристые талисманы спортивных команд, статистика, набранная шрифтом «Комик Санс». Прищурившись, читает подписи мелким шрифтом, а мама в это время заливает кипятком чай.

– Ладно, – говорит папа, – но только колледжи в Нью-Йорке, Джиа. И тебе надо будет обратиться за грантами на обучение, которые ты упоминала.

– За стипендией, финансовой помощью – за всем. Обещаю.

Мои родители – не сентиментальные люди, но я все равно раскидываю руки и бросаюсь к ним. Мы превращаемся в плотный ком объятий и кардиганов.

– Я вас люблю, – говорю я.

– Ай-яй, Джиа. Мы тебя тоже любим.

Август

От кого: [email protected] 00:05

Кому:

[email protected]; [email protected]

Тема: Я дома

Э и Д,

Я в Квинс. Точнее, в аэропорту. Еду домой на такси. Так странно быть здесь. Ночью город такой пустой. Океан тут не услышишь. Только старый добрый Ист-Ривер.

Хаджин и Карл вместе с тетей проводили меня до аэропорта в Пусане. Они любезно выдали мне в путь коробку «Чокопай». Штук десять я съела на пересадке (упс) и парочку оставила вам. Возможно, когда-нибудь мы с вами сможем встретиться с Хаджин и Карлом здесь или в Корее. Думаю, они вам понравятся.

Скорее бы завтра, не терпится вас увидеть. Приду в ресторан к самому открытию. Принесу кучу обнимашек. И гостинцы из Кореи.

Скоро увидимся,

Ариэль

38

Ариэль

Даже в темноте я различаю дерево на газоне перед нашим домом. Кирпичный фасад. Бензоколонку на углу. Такое чувство, словно я несколько лет не была дома. На мне сумка через плечо, в которой позванивают украшения. Я везу чемодан по подъездной дорожке, и в прихожей включается свет. Умма с аппой дожидаются меня.

Я открываю дверь гаража и прохожу в кладовку. Умма изо всех сил жестикулирует мне: давай, заходи уже, соседей перебудишь. Как только гаражная дверь захлопывается и щелкает замок, мама заключает меня в объятия. Это настолько неожиданно, что я спотыкаюсь об колеса собственного чемодана. Я знаю, что мама сердится на меня. Но теперь у нее есть только одна дочь. И я обнимаю ее в ответ.

Аппа включает свет в гостиной. Я замечаю, что денежное дерево стоит на том же месте, шторы по-прежнему задернуты. Но кое-что изменилось. Фотография теперь на виду. А на ней – моя сестра.

– Хочешь сейчас поесть или позже?

Это первое, что мама всегда спрашивает, когда я или Беа возвращаемся домой. Неважно, провела ты полдня за рулем или пролетела полмира, вопрос всегда тот же: что будешь есть? Сколько свинины тебе положить, чтобы ты нас вспомнила?

Я тру глаза.

– Наверное, позже. Спасибо.

Отец суетится. Взбивает подушки. Передвигает газету с одного конца журнального столика на другой. Я выполнила их приказ. Я вернулась домой. И теперь они растеряны.

Умма сжимает ручку чемодана и разворачивает колеса в сторону коридора.

– Может, в душ сходишь – и спать? – Она гладит меня по свитеру. – Ты, наверное, устала.

Она дает мне возможность сбежать. Несмотря на то что сама не легла, дождалась, пока такси вывернет из-за угла, мама предлагает мне выспаться после Кореи. Поговорим утром. Она вручит мне новое расписание Бристона, и мы забудем о том, что случилось этим летом.

Но в сумке у меня на плече по-прежнему лежат украшения. И воспоминания о Беа все еще свежи. Как она запрокидывает голову, лежа в лодке. Как задорно смеется в универмагах. Как ее персиково-голубые ожерелья блестят на песке. Еще в самолете я подготовила речь – набросала ее на салфетке, пока все вокруг спали. Я пытаюсь вспомнить ее, но чем больше усилий прилагаю, тем меньше мне вспоминается.

– Я знаю, что уже поздно, – наконец решаюсь я, – но я хочу поговорить с вами. Про Пусан. И про Беа.

Аппа переводит взгляд на умму, затем снова на меня. Мама упирает руки в бока.

– Ариэль, – просит она, – не сейчас. Я не хочу ссориться.

– Я тоже не хочу. Десять минут. Десять минут – а потом я пойду в душ и спать.

Родители не отвечают. Мы замираем по разные стороны журнального столика, как ковбои-соперники в вестерне. Умма затягивает пояс на халате. Аппа поправляет на носу очки. Поэтому я делаю первый ход. И сажусь на диван. Когда-то я делала здесь уроки, ела «Читос» и слушала, как ругаются Беа с уммой. Теперь же, залитая мягким светом уличных фонарей, наша гостиная кажется другой планетой.

Я устраиваюсь на диване поудобнее.

– Перед отъездом я поговорила с имо, – начинаю я. – О Беа и о тебе.

Умма фыркает.

– И что она тебе рассказала? Небось, гадости всякие.