Красные часы - Лени Зумас

– Привет, ребенок, – говорит папа. – Чему обязан?

– Скоро весенние каникулы, и я подумываю приехать.

– Куда приехать?

– К тебе, умник.

– Навестишь повелителя вставных челюстей? Всемогущего властелина геморроя?

– А нельзя просто сказать: «Дочь, я очень рад буду с тобой повидаться»?

– Я очень рад буду с тобой повидаться. Только учти, что во время весенних каникул в Орландо невыносимый адище.

– Уж вынесу как-нибудь.

* * *

Лед слишком твердый – не поддается. Матросы долбили его, чтобы не закрылся канал. Мы в ста с лишним километрах от форта Конгер, где сейчас предположительно должна находиться экспедиция Грили.

Канал замерз. Припасы и снаряжение перетащили на льдину, около саней разбили палатки. Кок разливает по кружкам гороховый суп с вареным беконом.

Мы проснулись от треска – на корабль начали налезать льдины. Огромные бело-голубые плиты, подталкиваемые ветром и течением, становились на дыбы, с ревом выпрыгивали из воды и ломали киль. В копилку моих знаний добавилось еще одно: теперь я знаю, с каким звуком гибнет корабль под натиском льда. Сначала раздался треск, похожий на выстрел из пушки, потом тихий визг, потом корабль задрожал, и от этого сами собой, словно по велению дьявола, зазвонили рынды. Капитан сказал, что через несколько часов «Хиона» уйдет на дно.

Знахарка

В тюремной камере много дней совсем не двигалась, поэтому после похода в город все тело ноет. Когда знахарка добирается до «Акме», коленки так и норовят отказать.

Она идет, пригнув голову, чтобы не слепил свет, чтобы спрятаться от взглядов. Одна коробочка лакричных конфет. Одна бутылка кунжутного масла. Может, ей кажется и нет никаких взглядов? Может, голова ее тоже норовит отказать. Она плохо спала, все время просыпалась от призрачного запаха отбеливателя.

Когда знахарку выпустили, домой ее отвез адвокат.

– Держитесь за мою руку. И не отпускайте.

Они вышли из окружной тюрьмы, вокруг стрекотали десятки фотоаппаратов, мелькали десятки микрофонов, и все эти микрофоны сунули ей под нос. Несколько при этом попали прямо по лицу.

– Мисс Персиваль, как вам на свободе?

– Вы испытываете злость по отношению к своим обвинителям?

– Не говорите ни слова, – шепнул на ухо адвокат.

– Вы собираетесь подать в суд на Долорес Файви?

Щелчки и вспышки.

– Что вы намерены делать дальше?

– Что вы можете сказать о нашествии водорослей и вызванном ими финансовом ущербе?

– Вы когда-нибудь делали кому-нибудь аборт?

Щелчки, вспышки, щелчки, вспышки, щелчки, вспышки.

– К своим обвинителям?

– На свободе?

Щелчки. Вспышки.

– Джин? Здравствуйте? – раздается позади чей-то ясный голос.

Знахарка останавливается в проходе. Перед глазами вспыхивают ярко-красными солнцами этикетки на банках с консервированными томатами.

– Это я… Мэтти.

Знахарка поворачивается и смаргивает, девочка держится за тележку для покупок, рядом ее мать с длинными седыми волосами, когда она улыбается, видны крупные передние зубы. Знахарка видела их вдвоем на Лупатии.

– Мама, это Джин. Джин, это моя мама.

– Приятно познакомиться, – мать девочки удивленно протягивает руку, знахарка ее пожимает. Кожа у матери сухая. – А как вы?..

– В библиотеке познакомились, – объясняет Мэтти-Матильда.

– Понятно, – взгляд матери становится чуть менее тревожным. У нее добрые карие глаза. Она хорошо заботится о девочке, девочка с ней в безопасности.

– Здравствуйте, – деревянным голосом говорит знахарка.

Бросает взгляд на живот девочки – плоский, это хорошо видно под облегающим свитером. Волосы – уже не такие блестящие. На коже – никаких темных пятен. Как и где она решила свою проблему? Ее не поймали. Девочка пошла другой дорогой. Она не будет гадать и забывать, забывать и гадать. Или будет, но не о том, о чем гадала знахарка.

– Я так рада, что вас оправдали, – говорит Мэтти-Матильда.

Радужка у нее зеленая, но не такая, как у знахарки.

Моя и не моя.

– Какое это для вас было ужасное испытание, – говорит мать.

Знахарка кивает.

– Директора Файви уволили, – добавляет Мэтти-Матильда.

Знахарка кивает.

– Нам пора, было приятно с вами познакомиться, мисс Персиваль.

Мать толкает тележку вперед. Девочка машет и кричит:

– Пока!

Знахарка тоже машет.

Совсем скоро 15 февраля – римский праздник Луперкалии. И день рождения девочки.

Они начали ее вместе с Коттером. А потом знахарка – и ее тело – продолжили. Ненадолго ее часы заполнились водой и кровью, и там поселилась маленькая непоседливая рыбка. Это и важно, и неважно.

Может, он сам догадается, если будет часто натыкаться на нее в городе. А может, не догадается. Сказать ему? Коттер столько сделал для знахарки. Каждую неделю оставляет у нее на крыльце хлеб, на Рождество приносит пирог с мускатным орехом. Погрузил завернутое в пластиковый мешок тело Темпл в кузов своего пикапа, отвез в гавань, переложил во взятую на время лодку, вывел лодку в темноте мимо волнореза в открытый океан. Все это он сделал ради нее без раздумий.

Теперь девочка продолжает себя сама. Ей не нужны ни Коттер, ни знахарка.

Но если когда-нибудь Мэтти-Матильда по собственному желанию заглянет в лесной домик, ей будут рады. Угостят чаем – другим, не тем мерзким. Познакомят с Гансом, Пинкой и хромой несушкой (с Душегубом они уже знакомы).

Знахарка расплачивается за конфеты и кунжутное масло.

Возвращается в лес.

Когда дорога сужается и превращается в тропу, бегущую среди вудвардии, рододендронов и мары орегана, знахарка находит взглядом миловидную пихту с пузырьком смолы, напоминающим формой песочные часы.

«Здравствуй, Темпл».

Тетя жива в тех женщинах, которые глотали снадобья, сделанные из ее кожи, волос и ресниц.

Похоронена в море.

Натерев ноющие икры мазью из дроникума, знахарка лежит в темноте, на груди у нее кот. Никаких больше человеческих голосов сегодня. Пусть только Душегуб урчит и мемекают Ганс с Пинкой. Кричат совы, пищат летучие мыши, повизгивает призрак зайца-беляка. Она Персиваль, вот так Персивали и живут.

* * *

Она положила в заплечный мешок анемометр и барометр-анероид, фляжку с чаем и две галеты. Сообщила матросам, которые резались в карты в палатке, что вернется через несколько часов.

– Если не вернетесь, будем вас высвистывать, – сказал боцман, и его словам вторил осоловелый гогот.

Она успела пройти всего ничего, когда опустился туман.

Для тумана придумано много названий. Марь. Хмарь. Мгла. Мга. Все эти названия были в оправленной в кожу записной книжке Айвёр Минервудоттир. И вот она стояла в густой молочной мути –