Высокий титул - Юрий Степанович Бобоня

— Что же все-таки произошло, Свет? Почему так скоро и…

— Потом скажу… Все потом!

— Но как ты будешь читать? Ты погляди на себя-то!

— Потом…

Мы пошли в зал. В фойе Серега Малышев ухватил Лиду за кисть руки:

— Сестра Лидия! Боже мой! Отцепи этого паука со своей молодой груди!

— Это ромашка! Пусти! — дернулась было Лида.

Но Серега ловко отцепил аляповатую брошь с Лидиной кофточки и добавил:

— Не знаю, что у тебя в голове, но если там накручено, как и на голове, — лучше не показывайся на глаза драгоценнейшей публике!

Лида шмыгнула носом. Сергей пошел в зал, заверив, что дома он с Лидой поговорит чисто по-родственному.

А зал был переполнен, и галдеж стоял тут такой, что тишину, казалось, нельзя было установить даже пушкой. У сцены красовался длинный стол, покрытый зеленым бархатом (половина занавеси сцены была снята), рядом трибуна, на ней стакан и графин с водой.

Участники вечера поэзии робко рассаживались за столом. Мы с Коськой уселись в самом центре и с самым независимым видом (мужчины же!), а Светлана дрожким от волнения голосом объявила, что вечер можно считать открытым. Галдеж утих настолько, что можно было услышать несколько жидких хлопков и шиканье первого ряда на второй, второго на третий и так далее по порядку…

Светлана встала за трибуной и стала говорить тихим голосом…

Три минуты полнейшей тишины… Я слышал только ее голос, ждал, когда она наконец увлечется и «возьмет на себя» зал…

Но она не увлеклась. И слушатели тоже. Тишина стала поскрипывать, покрякивать, поерзывать. В конце концов крепко устоялся умеренный гомон — Светлану не слушали…

«Как это все на нее не похоже!.. Да она и на себя не похожа сегодня… Что же все-таки произошло?» — думал я, а сам на клочке бумаги написал Коське идиотскую записку: «Что ж ты не защитил Лиду в фойе от Сереги?» Тот ответил на том же листке: «Я его боюсь: он лупил меня два раза, когда пришел из армии. Мы у них в саду яблоки воровали».

«Ах, Светка, Светка!.. Трудно тебе, что ли, обо всем было рассказать мне? И об отце и об… А может, я для нее…» — а сам писал Коське: «Кто эти девочки, что сидят с нами за столом?» Коська: «Муся, Нюся, Дуся, Люся и Маруся. Светлана Андреевна носила им книжки на ферму и вовлекла».

И вдруг стало тихо. Нет, Светланин голос еще звучал, но стало тихо. Даже Коська стушевался и вытянулся за столом. И тут я заметил, что с краешка стола сидит Томышев: он тихонько прошел из зала на сцену и сел молча.

«Ну да. Из-за уважения к Томышеву они замолчали. Именно из-за уважения, а не из боязни… Эх, Николай Николаевич, знал бы ты, как мне лихо!..»

Между тем Светлана перестала рассказывать и устало села за стол, опустив глаза.

Какой-то рыжий парень крикнул из зала:

— Кино давай! Мне завтря рано вставать телят стеречь!

…Девчонки, видимо, еще за столом растерялись основательно, поэтому читали свои стихи за трибуной, заглядывая в листки. Читали уныло, не глядя на слушателей. Если какая-нибудь из них, сбившись, замолкала на секунду — грохали аплодисменты и ей волей-неволей приходилось садиться за стол.

Потом читал Коська. Он хорошо знал текст, но читал громко, завывая на каждом слоге, точно распевал акафист. В зале притихли было, но Сергей Малышев прервал Коську:

— Ты чего скулишь? Стихи не поются!

Коська немедленно огрызнулся:

— Я как по радио! Сами поэты их читают точно так!

— Да поеты эти их и читать-то не могут! — объявил все тот же рыжий парень.

— А если они не умеют, то с нас и спрашивать нечего! — заключил Коська. — Пущай бы поэт сам ехал сюда и читал…

Зал загоготал, и Коська, осекшись, сел на место, бросив мне вполголоса: «Гады! Побыли б на моем месте!..»

Ваня Звоников стоял у двери и демонстративно глядел на часы, высоко задирая руку…

Мне можно было и не читать стихов, но я на это не имел права. Вдруг представилось: «А что, если б вот здесь, на первом ряду сидел поэт? Каково было б ему?..»

Я вышел из-за стола и, минуя трибуну, стал у первого ряда. Молчал и думал: с чего начать? Как сразу показать лицо поэта?..

В зале требовали начала фильма. Кто-то сострил:

— Чего молчишь? Садись — два!

Я сжал кулаки и громко, с вызовом, бросил в разноголосье зала первые строки стихотворения:

Не могу отмалчиваться в спорах,

если за словами узнаю

циников, ирония которых

распаляет ненависть мою.

Стало тихо, и я услышал свой голос:

И когда над пылом патриотов

тешатся иные остряки,

я встаю навстречу их остротам,

твердо обозначив желваки.

Принимаю бой! Со мною вместе

встаньте здесь, сыны одной семьи,

рыцари немедленного действия,

верные товарищи мои!

Слова летели свободно, точно я посылал их не в душную тесноту зала, а в бесконечную пространственность степи:

Мы из тех, кто шел босой за плугом,

помогая старшим в десять лет,

кто в депо грузил тяжелый уголь,

чтоб пойти с любимой на балет,

кто, в себя до дерзости поверив,

в двадцать лет пластует целину,

к зрелости обдуманно намерен

повести ракеты на Луну!

Принимаю имя одержимых!

Нам дремать по-рыбьи не дано,

кровью, ударяющей по жилам,

сердце в наши будни влюблено.

Пусть во всем, что сделано моими

твердыми ладонями, живет

душу озаряющее имя,

знамя поколенья — патриот!

В зале стояла тишина. Может, ждали от меня новых стихов?.. Рядом со мной оказался Ваня Звоников и великодушно объявил:

— Для такого дела я разрешаю еще двадцать минут!

— Нет уж, давай отложим этот разговор до следующей субботы, чтобы не оказаться у тебя в долгу!

В зале опять загыкали…

В фойе ко мне подошел Томышев:

— Спасибо, моряк! Спас хорошего поэта… А что со Светланой? Не больна ли?

— Нн-не знаю…

— Вот что, моряк…

— Не надо так, Николай Николаевич, я теперь сухопутный…

— Хорошо, не буду! Я просто хотел сказать тебе, что через неделю комсомольское отчетное, будем тебя рекомендовать… Разговор-то наш не забыл?

— Нет.

— Ну добро! Ты зайдешь ко мне еще обязательно!..

В читалке за картотечным столиком сидела Светлана, молчаливая, отрешенная.

— Что случилось, Свет?

— Ты… проводишь меня… сегодня?

— О чем