Апейрогон. Мертвое море - Колум Маккэнн

дальше, за мной. Мне нужно было что-то предпринять. Люди хотели знать, что происходит. Поэтому я присоединился к «Родительскому кругу» спустя несколько дней после того, как Абир умерла. Моя жизнь стала посланием. Я окунулся в это дело и посвятил ему жизнь. Для меня это было самое логичное решение. Я начал путешествовать с Рами везде, по Иерусалиму, Тель-Авиву, Бейт-Джале, и говорить, говорить, говорить. У нас была миссия. Сила нашего горя. Мы не хотели использовать воспоминания для мести. Раньше я говорил: «В том году Смадар была убита, и родилась Абир». И это правда. Но тогда я не знал, что после ее убийства, и она, и Смадар могут продолжить жить. И мы не позволим другим людям украсть их будущее. Только попробуйте нас заткнуть, у вас ничего не выйдет. Говорите, что душе угодно. Называйте меня предателем, коллаборационистом, трусом, кем угодно, мне все равно, я знаю, кто я есть. Встаньте у школьных ворот, прокричите «смерть арабам», меня это не заденет. С коллаборационизмом это не имеет ничего общего, ничего общего с нормализацией, это чистая горечь, во всей ее силе, и, как говорит Рами, она обладает атомной энергией. Если ты живешь в памяти других людей, значит, ты не умираешь.

В конце концов горечь заставила меня закончить магистерскую программу по Холокосту в Англии. Мне нужно было думать по-другому. Мне нужно было использовать свой ум в новых местах. Все-таки только один израильский солдат застрелил мою дочь, а сотня бывших израильских солдат приехали в Анату, чтобы построить детскую площадку в память о ней. Вы должны понимать, как опасно для них было приезжать в Анату. Я должен быть убедиться, что они будут в безопасности. Они построили площадку в школе, где Абир была убита, назвали ее именем. Они сами копали землю. Сами повесили табличку. Поставили горки, песочницу. Это заняло пару выходных.

Обвинение в убийстве Абир не предъявили никому, но я решил бороться за нее в гражданских судах. Это можно называть безумием, этим оно и было, и у меня заняло больше четырех лет, чтобы доказать в гражданском суде, что Абир была убита при помощи резиновой пули. Четыре года. У палестинцев терпение Иова. Весь Израиль был шокирован, когда я выиграл суд. Когда я получил компенсацию, один израильтянин спросил у меня: «Ну, и сколько ты получил?» И я ответил, что это не имеет значение, слово «компенсация» ничего для меня не значит, никаких денег не будет достаточно. Но он спросил снова, настаивал на ответе, поэтому я сказал ему правду. Четыреста тысяч долларов. Какое у него было выражение лица. «Ну, все, тебе заплатили» – сказал он, и я ответил: «Что ты имеешь в виду?», и он сказал: «Просто забудь про это», я переспросил, и он снова сказал: «Забудь об этом». Все опоры моего сердца содрогнулись. И тогда я спросил на иврите, есть ли у него ребенок. Он уставился на меня и сказал: «Да, у меня есть сын». И я сказал ему, что отдам ему эти четыреста тысяч долларов, а все, что нужно будет сделать ему – это отдать мне своего сына. «Почему?» – спросил он. И я сказал: «Чтобы я смог убить его и забыть об этом». Вы бы видели его лицо. «Нет, – ответил он. – Ты не понимаешь; твой ребенок был убит по ошибке израильским правительством, мы все платим свою цену, это была ошибка, мы признали ее, есть разница, двигайся дальше, забудь об этом». Я ответил: «Хорошо, я дам тебе четыреста тысяч, и еще четыреста тысяч, и еще четыреста тысяч сверху, и еще четыреста тысяч просто как благословение, и попрошу правительство убить вашего сына – и попрошу сделать это по абсолютной ошибке». Его лицо смертельно побледнело. Он задумался. Он ушел, потом повернулся, посмотрел на меня из-за угла комнаты. Я думаю, в этот момент он тоже изменился. Он очень часто заморгал. В итоге он махнул на меня рукой и ушел.

Я тоже пытаюсь это понять. Это так сложно объяснить. Я все еще сижу в той «скорой помощи» каждый день. Я все еще жду, когда она сдвинется с места. Каждый день ее убивают снова и снова, и каждый день я сижу в «скорой помощи» и хочу сдвинуть ее с места, ну, пожалуйста, езжай, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, просто езжай, почему ты здесь стоишь, давай просто поедем. Рами был в больнице, ждал нас. Он положил руки на мои плечи. Мы понятия не имели, что нас ожидает.

Когда все закончилось, я сел в свою машину и зарыдал, прислонившись лбом к рулю. Ты запоминаешь все, каждую мелкую деталь. Абир любила рисовать. Она любила медведей, любила море. Она любила подносить карандаш к уголку рта. Во сне я привожу ее к морю, и она бежит по пирсу. Покажите мне отца, который не хочет отвезти своего ребенка на море. Я это сделать не смог, я не смог достать разрешение.

Но я отказываюсь быть жертвой. Я давно это решил. Есть только одна живая жертва, и это человек, который убил мою дочь. Когда он в нее выстрелил, ему не было и двадцати. Он понятия не имел, почему ее убил. Он никакой не герой, не победитель. Кто стреляет девочке в спину? Я видел его на суде. Я сказал ему: «Ты жертва, а не я. Ты понятия не имеешь, почему ее убил, ты следовал приказам, ты сделал это без зазрения совести. Я хочу пожелать тебе длинной жизни и надеюсь, что когда-нибудь твоя совесть тебя разбудит».

Дело в том, что мы, палестинцы, для многих людей не существуем как люди. Я официально не имею гражданства. В вашем аэропорте. В вашем посольстве. Где я существую? Абсурдный вопрос. Наверное, есть только одно такое место – я существую в вашей тюрьме. Или, может быть, в вашей фантазии я существую как террорист, но больше нигде. У меня есть документ для путешествия за границу, «разрешение на въезд», да, но его могут забрать в любой момент. Я был во многих городах. Был в Германии, Южной Африке, Ирландии, во всех ваших странах, я ездил в Белый дом, я разговаривал с сенатором Келли, я обвинил его в убийстве, и он прекрасно понял, что я имею в виду, он понял и поставил фотографию Абир в своем офисе.

Мы продолжаем жить. Мы должны. Рами и я, наши сыновья, Арааб и Игаль, все вместе мы пытаемся с этим справиться. И теперь готовим наших внуков, Ишая и Джудех. Мы не хотим этого для них. Мы бы выбрали для них мирную и комфортную жизнь. Когда-то я думал, что нам не суждено разрешить этот