Круг в огне: Рассказы - Фланнери О'Коннор

Эсбери терпеть не мог молоко. От первого теплого стаканчика его уже замутило. Он выпил половину того, что держал, и подал остальное негру. Тот взял и заглянул в стаканчик сверху вниз, как будто он заключал в себе великую тайну; затем поставил его на пол у холодильника.

– Ты что, молоко не любишь? – спросил Эсбери.

– Любить люблю, но тутошнего не пью.

– Почему?

– Она не велит.

– О господи! – взорвался Эсбери. – Она, она, она, всё она!

Он сделал новую попытку на следующий день, и на следующий, и на следующий, но так и не добился, чтобы они пили молоко. Через несколько дней, стоя за дверью перед тем как войти в молочную, он услышал, как Морган спрашивает:

– Чего это ты ему даешь пить тутошнее молоко каждый день?

– Он пущай делает свое, – сказал Рэндалл. – А я свое.

– Как это он так про мамашу свою?

– Порола его, видно, мало, когда он был мальцом, – ответил Рэндалл.

Ему стало дома совсем невмоготу, и он вернулся в Нью-Йорк на два дня раньше. Там он, считай, умер, и вопрос теперь только – как долго он еще протянет здесь. Он мог бы ускорить кончину, но самоубийство было бы поражением. Смерть шла к нему сама, шла на законных основаниях, как подтверждение, как дар от жизни. Это был его самый большой триумф. Кроме того, для разборчивых соседей самоубийца-сын – свидетельство материнской несостоятельности, и, хотя в его случае она была налицо, он не хотел все же ставить мать перед людьми в неловкое положение. То, что его письмо содержало в себе, оно должно было открыть ей одной. На заклеенном конверте с двумя блокнотами он написал: «Распечатать только после смерти Эсбери Портера Фокса». Конверт засунул в ящик письменного стола в своей комнате, ящик запер, а ключ на время, пока не решит, где его оставить, положил себе в карман пижамы.

Сидя с ним по утрам на веранде, мать чувствовала, что ей следует уделять некоторое время разговорам на интересные ему темы. На третье утро она заговорила о его писательских делах.

– Когда поправишься, – сказала она, – мне кажется, было бы здорово, если бы ты написал книгу про здешние места. Нужна еще одна такая же хорошая книга, как «Унесенные ветром».

Он почувствовал, как начинает сводить живот.

– Вставь туда войну, – посоветовала она. – С войной всегда получается толстая книга.

Он так осторожно опустил затылок на спинку кресла, словно боялся, что голова треснет. Немного помолчав, сказал:

– Никаких книг я писать не собираюсь.

– Ну, раз так, – сказала она, – ты можешь вместо книги просто писать стихи. Это очень мило будет.

Она понимала, что ему нужен собеседник с интеллектом, но единственным человеком с интеллектом, какого она хорошо знала, была Мэри Джордж, а с ней он говорить не станет. Ей приходил на ум мистер Буш, в прошлом методистский пастор, а теперь пенсионер, но она о нем не заговаривала. Теперь решила рискнуть.

– А приглашу-ка я доктора Буша повидаться с тобой, – сказала она, повышая мистера Буша в ранге. – Ты получишь удовольствие. Он собирает редкие монеты.

К его реакции она не была готова. Он весь затрясся и издал громкий судорожный смех. Казалось, еще немного, и задохнется. Чуть погодя судорога разрешилась кашлем.

– Если ты думаешь, что мне нужна духовная поддержка перед смертью, – сказал он, – то ты заблуждаешься. И уж точно она не нужна от этого идиота Буша. О господи!

– Я вовсе не это имела в виду, – возразила она. – У него есть монеты со времен Клеопатры.

– Если ты его сюда позовешь, я пошлю его ко всем чертям. Буш! Это же надо было додуматься!

– Я рада, что тебя хоть что-то веселит, – саркастически проговорила она.

Некоторое время сидели молча. Затем его мать подняла глаза. Он опять сидел прямо, смотрел на нее, и на лице была улыбка. Оно все светлело и светлело, как будто Эсбери пришла в голову замечательная идея. Она уставилась на него.

– Знаешь, кого я хотел бы повидать? – сказал он. Впервые с тех пор, как он приехал домой, у него было довольное лицо; впрочем, и подвох какой-то ей почудился в его облике.

– Кого? – подозрительно спросила она.

– Я хотел бы повидать священника, – объявил он.

– Священника? – переспросила мать непонимающе.

– Католического. И предпочтительно иезуита. – Он светлел все больше и больше. – Да, непременно иезуита. В городе они должны быть. Позвони им и вызови одного из них.

– Да что с тобой такое? – спросила мать.

– По большей части они очень образованные люди, – сказал он, – а с иезуитами уж точно не нарвешься на дурака. С ними можно говорить не только о погоде.

Вспоминая Игнейшеса Вогла из Общества Иисуса, он уже рисовал себе этого священника в воображении. Он, возможно, будет чуточку более светским, чуточку более циничным. Защищенные своей древней институцией, священники могут позволить себе быть циничными, предпочитать крайности середине, сталкивать их между собой. Хорошо будет побеседовать перед смертью с культурным человеком – здесь, в этой-то пустыне! К тому же мало чем другим можно так сильно досадить матери. Как это он раньше не додумался.

– Ты же не в их церкви, – отрывисто промолвила миссис Фокс. – И это двадцать миль езды. Они не пошлют никого.

Она надеялась, что это закроет тему.

Он откинулся на спинку кресла, поглощенный идеей, твердо намеренный добиться от матери этого звонка: она всегда исполняла его желания, если он настаивал.

– Я умираю, – сказал он, – и я всего-то об одном тебя прошу, а ты мне отказываешь.

– Ты НЕ умираешь.

– Когда поймешь, – сказал он, – будет поздно.

Вновь тягостная тишина. Чуть погодя его мать сказала:

– В наше время врачи не дают молодым людям умереть. Лечат их новыми лекарствами. – Она принялась покачивать ногой с нервирующей уверенностью. – Люди не умирают сейчас так, как раньше.

– Мама, – сказал он, – ты должна быть готова. Я думаю, даже Блок знает, просто тебе не говорит.

Блок после первого визита приходил каждый раз сумрачный, без обычных шуток и смешных физиономий, молча брал у него кровь, и его никелевые глаза смотрели недружелюбно. Смерть по определению была его врагом, и он выглядел в эти дни человеком, знающим, что ведет настоящий бой. Он сказал, что не назначит лечение, пока не поймет, в чем дело, и Эсбери рассмеялся ему в лицо.

– Мама, – сказал он сейчас. – Да, я УМИРАЮ.

Он постарался сделать так, чтобы каждое слово было для нее как удар молотком по голове.

Она слегка побледнела, но не сморгнула.

– Неужели ты хоть на минуту можешь подумать, – со злостью спросила она, –