Шесть дней - Сергей Николаевич Болдырев

душу: вот такие и сменят стариков. И его самого — тоже ведь старик — сменят. Но как бы хороши ни были те, кто их сменит, Григорьев никогда не похлопывал по плечу. В промышленности, на производстве никому не приносят пользы тепличные условия. Меркулов и не сопротивлялся григорьевской жесткости, но взял манеру время от времени — при этом весьма умело выбирая момент — укорять самого Григорьева за какие-нибудь упущения и, с точки зрения Меркулова, непростительные проступки. Вспомнить хотя бы ту историю с письмом… Григорьев стал замечать, что он сам, в порыве самокритики, корит себя словами и интонацией, присущими Меркулову.

— Ну, так какая же одна главная мысль присутствовала в том, что мне, — Григорьев интонацией голоса подчеркнул слово «мне», — наговорил Андронов-младший? — не дождавшись от Меркулова уточнений, спросил он.

— Андронов прав, мы слишком пассивно отнеслись к методам Логинова, — без малейшего желания смягчить упрек, сказал Меркулов.

— Чего же вы от меня хотели бы? — с запрятанной в глазах иронической усмешкой спросил Григорьев.

— Я хочу от вас постоянной ясности мысли, точной оценки собственных поступков, то есть того, что возбуждает желание с вами работать, а не того, что отталкивает от вас…

Григорьев смотрел на собеседника внимательно, спокойно, вглядывался в выражение его лица, в его позу, казалось, досконально и неторопливо изучая.

— А вам не кажется… — вдруг мягко и немного расслабленно улыбаясь, заговорил Григорьев, — вам не кажется, Сергей Иванович, что мы с вами переходим границы служебных отношений и что моя должность не разрешает этого делать ни вам, ни мне? — Он, как бы извиняясь, слегка развел руками и добавил: — Такая у меня должность…

— Да, наверное, вы правы, — сказал Меркулов без всяких уверток. — И тем не менее я намерен перейти границы…

На этот раз он не отступал, как бывало прежде, когда Григорьев хотел прекратить дальнейший разговор. Не имел права отступать.

Григорьев позабыл о своей снисходительной улыбке, и она как бы сама собой растворилась, отчего лицо его снова поскучнело и стало невыразительным. Меркулов давно привык к этим переменам и ни в малой степени не смешался. Он знал: пока Григорьев не видит никакой пользы от разговора, он будет вот так скучно смотреть на тебя и в душе, вероятно, поражаться бесцельности слов и пустой трате времени. Но стоит только ему понять, что перед ним человек дела, как мысль его начнет работать со взрывной силой, и он совершенно преобразится. Вот тогда с ним становится интересно, можно ждать самых неожиданных решений и стремительных действий. За то Меркулов и любил его, но и сопротивлялся его обаянию, пытаясь все время сохранять трезвость и контролировать свои собственные решения и поступки. Он-то сам, слава богу, не мальчик, директорство на крупном заводе приучило его к постоянному самоконтролю и трезвости мысли и действий. Да, с Григорьевым было трудно, и Меркулов не оставлял своей мысли вернуться на завод.

Григорьев поднял глаза, Меркулов уловил в них блеск оживления.

— Вы усмотрели что-то важное на заводе? — спросил Григорьев, лицо его потеплело, он понял, отчего идет напор Меркулова.

— Да! — отрывисто ответил Меркулов. Он откинулся на спинку кресла, свел густые брови и задумался.

XIV

Григорьев выжидательно смотрел на собеседника, не собираясь торопить его, понимал, что Меркулов сейчас ищет наиболее точных слов, чтобы изложить результаты совместных с Серединым наблюдений.

— Я был бы счастлив стать директором такого завода, — сказал Меркулов после молчаливых раздумий.

— Что вы имеете в виду? — как бы официально задал вопрос Григорьев, но в душе он порадовался, глядя на Меркулова: мысль в нем ни на секунду не засыпает.

— Дел здесь невпроворот, — сдержанно ответил Меркулов, не давая себе впасть в тон восторженного мальчика, хотя его и подмывало излить душу. — Отчетливо видны все прорехи, просчеты руководителей завода, все, что надо начинать делать сейчас, не медля ни дня, а что — позднее, какую вести для этого подготовку. Эх, Борис Борисович! — не выдержал он взятого сдержанного тона. — С каким бы удовольствием засучил я рукава и принялся бы за дело, как говорил мой дед, волжанин, на полную железку!.. — Меркулов опомнился, замолчал, поиграл пальцами по краю григорьевского стола.

— Надеюсь, вы понимаете, что назначение вас директором этого или какого-либо другого завода исключено? — спокойно спросил Григорьев.

— Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит, — усмехнулся в ответ Меркулов. — Никак не могу отвыкнуть от завода, от этой никогда не утихающей жизни, от общения с множеством людей…

Не раз Меркулов в разговорах с Григорьевым вспоминал свою работу на заводе, сокрушался, что к ней нет возврата, говорил о том, как психологически трудно перестроиться на новый лад, жить вдали от производства, лишь эпизодически бывать на предприятиях. Григорьев понимал его. Сетования Меркулова пробуждали воспоминания о том, с каким трудом он сам уходил с завода. Не хотел сдавать дела, прислал министру телеграмму, в которой сообщал, что уйти не может, пока не будет проведена необходимая модернизация производства. Но что он хочет сделать и когда завершить модернизацию, в телеграмме не говорилось. А дело было в том, что месторождение руды вблизи завода истощалось, а возить руду издалека было дорого. В то время он провел необходимые технико-экономические расчеты, показавшие, что будет дешевле перенести левобережный старый город, под которым лежит богатая магнетитом руда, на правый берег.

Из министерства пришел запрос: когда он сможет сдать завод главному инженеру? (Главным был тогда Волобуев.) На запрос Григорьев совсем не ответил. И вот тогда его вызвали в ЦК партии. Там с ним поговорили вежливо, но столь решительно, что пришлось в неделю сдать завод Волобуеву.

Руда так и оставалась лежать под старым городом, Волобуеву не хватило смелости совершить радикальную «модернизацию».

На первых порах министерской деятельности Григорьева угнетало сознание незавершенного дела и отсутствие горячо дышавшего могучего заводского организма. Тоска по заводу — иначе он впоследствии и не мог охарактеризовать своего состояния — выражалась у него по-своему и многих ставила в тупик. В первый же день в его кабинет вошла буфетчица с подносом, уставленным яствами. Он спросил ее, что это значит, и, выслушав растерянный ответ: она принесла завтрак, — сурово сказал: «У меня есть собственные ноги, я спущусь в буфет и выберу то, что мне правится…» Больше буфетчица не появлялась, а история, приключившаяся с ней, разнеслась по министерским комнатам.

Одного из своих заместителей, страшно не любившего выбираться из Москвы на завод, он так напугал ироническими репликами по этому поводу, что тот боялся к нему ходить. На каком-то высоком совещании вне стен министерства брякнул во всеуслышание, что вопрос, над решением