Такое короткое лето - Станислав Васильевич Вторушин

К сердцу подкрался страх, я боялся услышать ответ.

— Очень, — не сказала, а выстрелила Ольга.

— Какая?

— Ты все равно не знаешь. — Ольга подошла к столу и поправила скатерть.

— А Маша знала об этом раньше?

— Думаю, что да.

Я слушал и почему-то не верил ни одному ее слову. А может мне просто не хотелось верить. Я был убежден, что Ольга обманывает меня.

— Я могу сейчас увидеть ее? — спросил я, чувствуя, что бледнею, а лоб покрывается холодной испариной.

Ольга, очевидно, заметила это и после некоторой паузы сказала:

— В принципе, конечно. Надо только выписать пропуск.

Я пойду с тобой и все сделаю.

Она надела плащ, взяла зонт и мы пошли в больницу.

В вестибюле Ольга попросила меня подождать, прошла мимо охраны и быстро вернулась назад. В руках у нее был белый сверток.

— Вот тебе халат, — сказала она, протягивая сверток. — А вот пропуск. — Она подала мне бумажку. — Я провожу тебя.

Мы прошли мимо охраны к лифту, поднялись на четвертый этаж. Маша лежала одна в двухместной палате на кровати, стоящей у стены. Тонкое одеяло закрывало ее лишь до груди. Она была в голубой ночной рубашке, отделанной тонкими кружевами, которую подарил ей я. Ее лицо было бледным и красивым.

Увидев меня, она села, подложив подушку под спину, и протянула руки. Я наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Сядь, милый, — сказала Маша, освобождая место около себя. — Ты когда прилетел?

— Я прямо с самолета. — Я взял ее ладони, прижал к своим щекам. Они были горячими и влажными.

— Я, наверное, пойду, — произнесла стоявшая у порога Ольга. — Пропуск отдашь дежурному.

Я кивнул.

— Вот видишь, как я тебя подвела, — сказала Маша. — Когда ты прилетел в Сосновку, я подумала: а вдруг действительно рожу?

А получилось вот что. — Ее глаза наполнились слезами.

— Что с тобой? — спросил я.

— Пошла к гинекологу. Он направил к хирургу. Обнаружили опухоль. — Она посмотрела на меня таким взглядом, словно окончательный диагноз зависел не от врача, а от меня.

— Это еще не конец света, — сказал я, стараясь быть как можно спокойнее и осторожно погладил ее ладонь.

— Они мне ничего не говорят. — Маша подняла на меня глаза, полные невыразимой печали. — Операция будет послезавтра.

— Не бойся, я буду все время с тобой, — сказал я. — Тебе что-нибудь принести?

— Нет, — она тряхнула головой, рассыпав по плечам волосы. — Меня здесь все знают. Если что надо, принесут.

Она нагнулась к тумбочке, достала оттуда сумочку, вытащила ключ, протянула мне:

— Принеси мне завтра косметичку. Хорошо? Она стоит в ванной у зеркала.

— Что такое косметичка? — спросил я.

— Сумочка с косметическими принадлежностями. Ты что, их никогда не видел?

— Видел.

— Бери. — Она вложила ключ мне в ладонь. — Ты ведь будешь жить теперь у меня, правда?

— Конечно, — ответил я. — Где же мне еще жить? Ребята уже уехали?

— Они тут такое натворили. — Маша вздохнула и закрыла глаза. — Ты, наверное, слышал по телевидению?

— Я прочитал об этом в газете. Где они?

— Этого никто не знает.

— Нам надо думать о нас с тобой. Сколько ты пролежишь в больнице?

— Не знаю. — Маша пожала плечами.

— Я хочу, чтобы ты быстрее вернулась. Я буду за тобой ухаживать. Ты же ухаживала за мной, когда я вышел из больницы.

— Я так рада, что ты прилетел, милый. — Маша попыталась улыбнуться и провела пальцами по моей щеке. — Мне теперь намного спокойнее.

— Во сколько мне прийти завтра? — спросил я.

— После обеда, — сказала Маша. — Вечером меня будут готовить к операции.

— Это трудно?

— Да нет. — Она засмеялась. — Сбреют волосы в одном месте, которое тебе не положено видеть.

— Но ты мне его потом покажешь? — попытался пошутить я.

— Глупый. Разве это интересно?

— Кто его знает? Может быть будет интересно.

— Спроси у доктора. Я теперь все буду делать только с его разрешения.

Я просидел у Маши около часа, потом пошел в общежитие. Дождь перестал, но небо застилали нависшие над самыми крышами домов грязные темно-серые облака. Они непрерывно двигались в одном направлении, иногда расползаясь и обнажая новый слой облаков, еще более темных и мрачных.

В квартире было сумрачно и тоскливо. Каждый квадратный сантиметр ее напоминал о Маше. У двери на коврике стояли ее туфли. На дверке шифоньера висел газовый шарфик, а на спинке стула — белая кофточка. Словно Маша ушла отсюда в больницу, надеясь скоро вернуться и неожиданно задержалась. Теперь вещи терпеливо дожидались хозяйки.

Я прошел на кухню, включил свет. На столе в вазе стоял большой букет цветов. Очевидно, Маша принесла их сюда, чтобы налить в вазу воды и по каким-то причинам не успела перенести букет в комнату. Я захотел это сделать за нее, взяв вазу в руки, но раздумал и поставил цветы на место. Пусть все останется так, как было при ней. Вернется из больницы — тогда и переставит все по своему вкусу.

На электрической плите стоял чайник. Я сменил в нем воду, включил конфорку. В шкафчике над кухонным столом нашел банку растворимого кофе и сахар. Есть не хотелось, не было аппетита. Кофе тоже показался невкусным, я неторопливо пил его только для того, чтобы убить время. Настроение было безрадостным. Я ощущал в душе пустоту, которую нечем было заполнить. Впервые в жизни я по-настоящему понял, как тяжело быть одиноким. Я долго сидел на кухне перед пустой чашкой кофе, глядя то на цветы, то на сумерки за окном, заволакивающие город. Потом погасил свет, прошел в темноте в комнату и лег спать.

Утром у меня было только одно желание — быстрее попасть к Маше. По дороге в больницу я остановился у цветочного ряда, чтобы выбрать букет. Цветов было много и я долго рассматривал их. У одной женщины в ведре с водой стояли гладиолусы разных расцветок: белые, кремовые, нежно сиреневые, темно-бордовые. Но эти красивые цветы были хороши к торжественному случаю. Астры показались мне простенькими, георгины не вязались с атмосферой больничной палаты. Для них требовалось другое помещение. Я выбрал розы, которые подходили к любому случаю.

Маша ждала меня. Она привела в порядок прическу, подрумянила щеки, подкрасила губы. По всей видимости, знакомые медсестры одолжили ей свою косметику.

— Садись, — сказала она, подвинувшись на кровати.

Я поцеловал ее в голову, сел. Она выглядела намного лучше, чем вчера. На лице не было белизны, глаза не казались усталыми и светились здоровым блеском. Я протянул ей розы. Она уткнулась в них