Свет любви и веры - Коллектив авторов

Я живу в твоем голосе.

Если сможешь, войди в дом со стороны леса: дело в том, что рыбаки думают, что ты еще здесь.

Сегодня они приходили и сказали, что вечером будет небольшой праздник, по случаю бракосочетания дочери чайханщика и хозяина «Морского самоцвета». Они будут рады, если мы оба придем.

Всё потухло. Нет, еще теплится. Не вижу. Не вижу. Это не туман, в переносной печке кончается керосин. Индикатор в ней уже не черный, уже наполовину не черный.

Я не могу больше. Не могу больше говорить.

Конец романтики дождя

Однажды врачей отзовут от твоей постели и будут ждать твоего последнего слова. Однажды вид пересохших ручьев приведет в ярость изможденных коней, а нищий подожжет коням гривы.

– Хелия, твоему отцу зачем столько фото? Всё время стены дырявит и всё новые фотки вешает – зачем?

– Не знаю. Может, они ему нравятся.

Разносящееся по степи ржание коней с горящими гривами не тревожит тебя.

Семь дней уже тебе не расчесывали волосы.

О несчастная старуха! Он должен был бы понять, какая весть заключена в движениях твоих костлявых рук, в подрагивании твоих морщинистых губ, в твоих глазах, уже видящих смертную тьму, в этих непонятных твоих попытках привстать и выпить стакан воды, в этом изумленном взгляде на группу собравшихся у твоей постели…

– Хелия, ты боишься смерти? – ведь она не разбирает имен и не отличает даже благочестивейшего из благочестивых.

О черный вожак каравана, ты с черными верблюдами под черными седлами обессилел на земле красного бархата! Сними со стены ветхую деревянную рамку! Земля готова к торжеству над телами. На этом вечном закате красного бархата от бессилия и безмолвия лишь шаг остался до истлевания.

Хелия, на твоем пути картина бурлящих вод у подножия снежных гор превращается в пустыню без единого усталого путника.

На твоем пути черные вороны кружат над безвестным трупом.

На твоем пути конь с сожженной гривой ржет от боли, и женщина из Голландии продает цветы для украшения твоего гроба.

На твоем пути убежищем серн служат горы, и какой-то мужчина стреляет по птицам.

На твоем пути есть кто-то, кто на ступеньках крыльца кричит на медную вазу для цветов.

Я не люблю эту игру под названием «встреча в последний миг перед смертью». И тому, кто стучит в дверь, я отвечаю:

– Всё равно она умрет, Хелия! Муравьи вон как ее облепили. Может, этой мухи им хватит на два-три дня еды.

– Но ты не должен ловить добычу для муравьев. Они уж сами постараются не проголодаться.

– Хели, мне нравится им помогать. Я никогда не буду охотиться для тех черных муравьев, которые в День Страшного суда принесут дрова.

Твоя мама громко зовет тебя: Хелия! Иди переоденься, а потом играй, а ты, откликнувшись добрым женским голосом, вскакиваешь и уходишь от меня. Уходишь от меня…

Я поднимаюсь по ступенькам. Открываю дверь и ищу кого-то взглядом.

– Привет, няня!

– Здравствуйте, господин! Это вы? Вернулись, господин!

– Да, няня, вернулся.

Я сажусь и смотрю на дождь, на пузыри на воде и на фотографию отца, на которой он сдвинул брови. Подходит няня и, горбясь, как усталая кошка, садится ко мне лицом. Украдкой поглядывает на меня.

– Няня, я очень изменился?

– Нет, господин, немножко только загорели. Всё время у моря были?

– Да, няня! Весь северный берег прошли, а потом у реки Чамхале построили деревянный дом.

– С Хелией-ханум жили, господин?

– Да, мы были вместе. Я говорил тебе. Разве не говорил, няня?

– Говорили, говорили, господин.

– Все они нехорошо поступили, няня.

– И вы очень плохо поступили, господин.

Няня вздрагивает. Она не хочет говорить. Она знает, что скоро вернется отец и что всё, что произошло за пять месяцев, соберется в одном мгновении.

– С отцом вашим говорите спокойнее, господин. Он за эти два месяца очень сдал.

– За пять месяцев, няня. Да, я знаю, что произошло.

Старая женщина качает головой и промокает глаза своим черным платком.

– Нет, господин… Вас же не было, откуда вам знать?

– Я во сне видел. Мне всё время снился этот дом и этот сад, и я знаю, как трудно тут было.

Я слышу шаги отца. Он тяжело поднимается по ступенькам, жестко ставя ноги. И я слушаю звук дождя, бульканье воды и его тяжелые шаги. Открывается дверь, и половина отцовского лица смотрит на меня.

Этот мужчина был очень похож на отца; но это был не он.

Похоже, он не хочет заходить. Наконец он показывает и другую половину лица. Ах… До чего оно страшно… Сама смерть не примет его с таким лицом.

– Наконец вернулся?

– Да, отец, ты видишь, что я вернулся.

В его глазах вырос такой гнев, которому не мог бы соответствовать никакой, даже самый оглушительный, крик.

– Отец! Я сам бежал, и я сам вернулся. Хелия была со мной. Она могла решать сама и решила. Отец! Это было ее желание, чтобы мы были вместе. Всё сложилось так, как мы хотели.

– И смерть тоже?

В воздухе был сумрак печали, и дул ветер, и все понимали, что хлынет ливень.

Хелия, помнишь, как тот лодочник в заливе Энзели всё хотел что-то спросить и не спросил? Помнишь, как он смотрел на наши лица и руки, сплетенные, словно ветви двух соседних деревьев? Помнишь, Хелия?

Отец, лодочник – там же, возле залива, но он не смотрит на меня. Его взгляд ни к чему не привязан, он теряется где-то в бесконечности влажных пространств. Моя рука – ветвь дерева, у которого нет соседа. Она висит в пустоте и не знает, к чему прикоснуться. Похоже было, что все слова иссякли.

Я поворачиваюсь к няне и медленно спрашиваю: Няня! А где мама?

Она не отвечает. Повернувшись к отцу, смотрит ему в лицо.

Хелия! Отец плачет.

Он сел возле двери на деревянную скамью и зарыдал в голос.

Внезапно большие стекла окон трескаются.

Внезапно цвет всех вещей становится черным и еще чернеет.

Комнаты одеваются в черноту смерти. Дождь поет о расставании.

Я вспоминаю о тех, которые сжигают своих умерших.

Меня берут в кольцо запахи полусгоревших костей и резких специй – они рассекают воздух подобно черным птицам.

Я вспоминаю о том мужчине, который упокоился внутри гроба и уже ни о чем не думает.

И о той группе одетых в черное людей, которые медленно идут за ним