Слова в песне сверчков - Михаил Борисович Бару

* * *

Иногда я думаю, что жизнь могла сложиться иначе. Не иначе в том смысле, что я мог бы стать принцем на белом коне или депутатом на «бентли». Если бы я не стал химиком, а стал тем, кем сейчас хочу, но поздно хотеть. Вернулся бы в детство и начал бы хотеть. Конечно, сначала было бы больно. Даже очень, потому что меня бы пороли за прогулы в музыкальной школе. Я бы сам просил об этом родителей. Сидеть я бы не мог, но зато стал бы композитором и дирижером. Если бы меня пороли больше раза в два, чем я просил, то я бы как следует знал математику и стал конструктором космических кораблей. Если бы… но это было бы уже слишком. Мои родители не изверги.

Поэтому я не нажил себе кубиков на прессе, бицепсов, трицепсов и трицератопсов. Жаль. Мог бы стать космонавтом, чтобы бороздить просторы вселенной на корабле собственной конструкции. Полетел бы на какой‑нибудь Титан за пробами грунта или на Сатурн за куском кольца, а в пути сочинял бы психоделическую музыку, как Pink Floyd, или органные мессы, как Бах. Вернулся бы – и тотчас на огромный стадион, выступать с новой концертной программой. Я, пока три года летел, все партии расписал, все звуки, все голоса, всю музыку сфер… Сразу после концерта встреча с читателями. Я, пока три года летел, три романа написал и пять венков сонетов на тему сатурновых колец и сатурналий. День, максимум два, на аплодисменты, переходящие в бурные, продолжительные овации, и раздачу автографов, потом снимаю с себя форму капитана космического крейсера первого ранга с золотыми эполетами и сапфировыми звездами, переодеваюсь в гражданское и айда к себе в деревню.

Там, конечно, ждут, готовятся. Запахи от жареных гусей, пирогов с капустой и яйцами такие, что пролетающие мимо на высоте трех километров вертолеты не могут провертеть мимо. Девки дворовые учат подблюдные песни, сурьмят брови и загодя расстегивают на сарафанах верхнюю пуговку. Которые победовей, те – две. Супруга разрывается на части. Надо и девок за косы оттаскать, чтобы грудь на хлеб с солью при встрече не выкладывали, и за пирогами присмотреть, и за кучером, которому уже давно надо выезжать на станцию меня встречать, а он как ушел в погреб пробовать вишневую наливку – так и пропал. Лук пригорает, крик стоит, шум, гам и тарарам такой, что на спутниках Сатурна слышно.

Потом, на следующее утро, я выйду во двор, чтобы гладить спящую в тени собаку, долго нюхать в саду жасмин, предусмотрительно посаженный женой под моим носом, проверять на упругость свекольную ботву в огороде, пить в беседке, увитой каприфолями, кофий со сливками и горячими калачами, отворачиваться с содроганием от поднесенной рюмки анисовой водки и спрашивать жену: «Скажи‑ка мне, душечка, не знаешь ли ты, отчего я вчера так обожрался гусем и пирогами? Неужели меня нельзя было остановить? Хоть бы знак какой‑нибудь подала, что ли, хватит, мол. У тебя вон уже капуста с яйцами из ушей полезла. Лопнешь же, ирод. Почему ты молчала? Я тебя русским языком спрашиваю?..» И тут жена ка-а‑ак…

Правду говоря, я и сейчас могу выйти во двор, погладить собаку, понюхать жасмин и спросить у жены насчет гуся и пирогов с капустой и яйцами. И жена может ка-а‑ак… Она еще и не так может. И для того, чтобы в этом убедиться, вовсе не обязательно три года торчать на кольцах Сатурна.

* * *

Кабы я был индус и верил в переселение душ, то прожил бы… как минимум четыре жизни, чтобы попробовать все что хочется. Первую жизнь прожил бы космонавтом. Не капитаном корабля, а космическим биологом и археологом. Тем, кто находит следы внеземных цивилизаций, упаковывает их в специальные контейнеры и отсылает на Землю, где их потом долгие годы дотошно исследуют ученые и потом пишут диссертации, которых никто не читает. Я лучше полечу к другим планетам. Вторую жизнь я прожил бы гениальным композитором. Уверял бы всех, что музыку не сочиняю, а лишь записываю звуки, которые приходят мне сверху. Сам, конечно, тайно писал бы эту музыку в поте лица, но прикидывался бы Моцартом. Третью жизнь прожил бы писателем и поэтом. Описывал бы жизнь космических археологов и композиторов. Уверял бы всех, что стихи не сочиняю, а лишь записываю слова, которые… Ну понятно. Потом, когда оседлое писательство осточертело бы, прожил бы жизнь путешественника, краеведа, бродячего поэта и Пришвина с ружьем и удочками.

Ну, пожалуй, все. Только ученым я не хотел бы быть. Я уже прожил жизнь ученого. Больше не хочу. Нет ничего скучнее, чем раскрывать тайны природы. Ну раскрыл ты ее, разломал и увидел все эти микроскопические колесики, шестеренки, молекулы ДНК и даже протоны с электронами. Теперь одной тайной стало меньше. Интереснее тебе стало жить? То‑то и оно…

Да, чуть не забыл. Еще одну жизнь надо прожить, семейную… Или целой семейной жизни многовато… Лучше понемногу в каждой из предыдущих. То тебя ждет жена из космоса, то переписывает ноты твоих гениальных симфоний, рассказов и повестей, или ты просто машешь ей с пригорка ружьем с удочками и уходишь навстречу восходящему солнцу, а она тебе вслед кидает в голову котелок с горячим супом на дорожку.

* * *

В детстве я мечтал стать астрономом. Да и сейчас не отказался бы, но не астрофизиком и не космологом, которые с ног до головы обсыпаны дифференциальными и интегральными уравнениями, а просто смотрителем в телескоп, звездочетом, который сидит по ночам в холодном гулком зале, смотрит одним глазом в окуляр, периодически отпивает из термоса горячий кофе с коньяком и в журнале наблюдений зарисовывает новые планеты, созвездия, кольца Сатурна, марсианские каналы, а под утро, выпив весь кофе, весь коньяк и весь синий от холода, бежит по коридору обсерватории и кричит изо всех сил, что увидел в одном из марсианских каналов плывущую лодку.

Я и химиком хотел стать таким же. Не таким, какими теперь бывают химики, которые без ультрафиолетовых или инфракрасных спектров шагу ступить не могут и всё высчитывают углы между атомами в молекулах при помощи трехэтажных уравнений, а самым настоящим алхимиком, смешивающим мягкое с теплым, красное с зернистым и черное с паюсным, превращающим