Возвращение - Елена Александровна Катишонок

кружевная скатёрка, висеть ей и висеть, выглядело даже стильно. Но требовался настоящий муж. Ему не нужна твоя сноровка — ему хочется, чтобы ты была слабой женщиной, нуждающейся в его заботе, а не пильщиком и не маляром. И чтобы была красивой. Михайлец немного старше, что хорошо — придаёт солидность, кого попало не стала бы приваживать. Есть устойчивая специальность и квартира, разве что фамилия подозрительно молодецкая, но что толку в её звучной фамилии Подгурская, коли она девичья, в двадцать семь-то лет? Пора, пора менять — статус, адрес, фамилию, лишь бы навсегда забыть о Второй Вагонной со скандальной соседкой. Замужем уютней.

Маленькая Ника помнила, как мать с улыбкой повторяла эту фразу — замужем уютней — и новой подруге Лизе, и не очень новой Музе, и любимой, тёте Лене. Лиза и Муза со своими зудящими именами незаметно пропали, зато тётя Лена была всегда.

Как-то раз она принесла первый в Никиной жизни апельсин. Ярко-оранжевая пористая кожура пахла свежим холодом и чем-то до сих пор неведомым. Тётя Лена простым ножиком превратила его не то в кувшинку, не то в раскрытый тюльпан, и девочка, затаив дыхание, ждала, что сейчас оттуда встанет Дюймовочка, но внутри сидел раздетый лохматый шар: апельсин. Его разделили на дольки, и Ника медленно жевала, чтобы хватило на подольше. Мама с тётей Леной не стали пробовать. Аромат апельсина долго жил во рту и почему-то в носу, ладошки пахли апельсином. Когда появилась книжка про Чиполлино, Никины симпатии были прочно отданы цитрусовым. В другой раз у тёти Лены в сумке оказался новый фрукт, расцветкой похожий на жирафа, жёлтый с коричневыми пятнами. Это банан, улыбнулась гостья, дёрнула за жирафовую шкурку и еле успела подхватить вяло свесившуюся сосиску, сладкую, как мёд.

Второй банан она попробовала в роддоме соседка по палате угостила — муж из дальнего плавания привёз. Шкурка была ровного жёлтого цвета, без всяких пятен.

…а в Америке с изумлением узнала, что бананы с пятнами — попросту гнилые, их выбрасывают. Это удивило, но не так как знание, что в пятидесятые годы в Городе попадались экзотические фрукты. То ли хранить не умели, то ли продавать не успевали — не рассылать же в овощные магазины, в самом деле. Бананы портились, и тогда очередную партию распределяли среди избранных или сплавляли по-тихому, чтобы один очутился в сумке парикмахерши на радость маленькой девочке.

Девочка давно выросла, но только полчаса назад услышала живые слова о своём биологическом отце, которого любила не мама. И — что? Когда была подростком, хотела знать о нём как можно больше, разыскать, услышать голос, увидеть. Жадное детское любопытство давно погасло. Вагонное депо, мечта стать милиционером, загадочный город Мелекесс и чужой человек, случайно ставший её отцом.

Любовь отболит, а жизнь останется. Чужие мудрые слова пришлись Нике точно по мерке. Только зачем ей жизнь без любви?

26

Oh, yesterday came suddenly… Жоркина любимая. Yesterday. Сегодняшний день вылупливается из вчерашнего — и сам, старея, становится вчерашним, yesterday, чтобы из его праха вырос день завтрашний. Жизнь складывается из бессчётных слоёв прожитых «вчера», поэтому сугроб по дороге в детский сад, отцовские руки, подбрасывающие его в воздух, холодный страшный март, жизнь с женой и дочкой, смерть матери — всё это одно многоликое вчера. Память снимает прожитое слой за слоем, будто капустные листья, и заставляет тебя проживать каждый из похороненных дней заново — заживо, как только что прошедший.

…Поездка в Закарпатье не состоялась. Мчащиеся машины насторожённо замедляли ход, но не останавливались — пёстрая толпа юнцов не внушала доверия. Щедрое тёплое лето, дойдя до августа, внезапно передумало, зарядило дождями. Мокрый лес сделался хмурым, неприветливым, и Алику казалось, что кончилась увлекательная игра; гитара рядом с диваном осталась единственным напоминанием. Пойдёшь работать, объявила мать.

Она нашла для него тихую нишу в молодёжной газете, где влачил сонное существование «Клуб юных журналистов» — своего рода почтовый ящик. Анкета Олега Волгина благополучно прошла чистилище отдела кадров. Ему выделили корявый письменный стол и зарплату в сорок рублей. «Юные журналисты» присылали стихи, рассказы вроде школьных сочинений на свободную тему и задавали пытливый вопрос: как стать настоящим журналистом? От Алика не требовалось отвечать, его работой была сортировка писем — «сортир», как шутили штатные сотрудники. На «сортир» он не обижался, в журналисты не стремился, даже если бы знал, как это сделать, однако хотелось быть похожим на них. В свитере и джинсах, с густой вздыбленной шевелюрой, он чувствовал некую причастность к этим людям и боялся, что его не принимают всерьёз. «Не курите эту отраву, деточка», — хрипло бросила пожилая замредакторша, увидев у него пачку «Примы». Курили в редакции все, кроме уборщицы, курили и пили. Малолетке из «сортира» не наливали, но потом усовестились — именно Алика посылали за вином и сигаретами. Мелочи вроде отнести-принести гранки, смотаться в типографию или поточить карандаши подразумевались сами собой — он был юнгой на корабле, мальчиком для битья.

Как же давно это было, хотя всего-навсего вчера, yesterday.

Now I long for yesterday… Он тосковал по несостоявшемуся. Хотел рисовать, но желание не передавалось руке; на гитаре наловчился бренчать, но до настоящей игры не дотянул. Пипл в парке поредел, что-то кончилось: одни отпали, как осенние листья, другие образумились и готовились к экзаменам, а самые фанатичные снялись с места, подавшись на поиски загадочной «Системы». Мать убрала гитару в шкаф. Если её случайно задевали, струны отзывались придушенным стоном.

Сильно не хватало Жорки. Жизнь, обречённая на успех, ковровая дорожка, по которой он уверенно отправился покорять столицу… Правда, случилась неожиданность: Георгий Радомский блестяще окончил школу, но медаль ему не досталась — «не проявлял надлежащей активности в комсомольской работе». Комсомольская работа не входила в число школьных предметов, зато входила физкультура; по этой-то важной дисциплине оценка была снижена на балл, из-за «четвёрки»

медаль укатилась в другом направлении. Едва заметная щербинка на стекле, лёгкое облачко в ясном небе, крохотная складка на расстеленном ковре, и одним козырем стало меньше. Жорке предстояло сдавать вступительные экзамены, с чем он и отбыл в Москву.

…тем удивительнее было столкнуться с ним в городе в середине октября, когда он, вместо того чтобы сидеть на лекциях в МГИМО, стоял в киоске в очереди за сигаретами.

Жорка не поступил в институт. Ошеломлённо слонялся по Москве, снова и снова прокручивая в голове вопросы каждого экзамена, пока решился позвонить отцу. «Отыгрались, с-суки, — выругался тот. — Приезжай домой».

Капитан Радомский быстро