Легенда об Уленшпигеле - Шарль де Костер

Повозка катилась по плотине между каналом и прудом, а Уленшпигель задумчиво поглаживал ладанку с пеплом Клааса. Он спрашивал себя, что это было: сон или явь, посмеялись над ним духи или же обиняками дали понять, что он должен найти, дабы родная земля стала счастливой.

Тщетно напрягал он мысль, но так и не мог сообразить, что означают Семеро и что означает Пояс.

Мертвый император, живой король, правительница[122], папа римский, великий инквизитор[123]и генерал иезуитского ордена[124]– это всего только шесть главных палачей его отечества, которых он своими руками возвел бы на костер. Значит, это не Семеро; к тому же их найти легко. Значит, Семерых надо искать где-то еще.

И он все повторял про себя:

В час, когда север

Поцелует запад,

Придет конец разрухе.

Возлюби Семерых

И Пояс.

«Горе мне! – говорил он сам с собой. – В смерти, в крови и слезах отыскать Семерых, сжечь Семерых, возлюбить Семерых! Мой бедный разум мутится – кто же сжигает милых сердцу людей?»

Когда они отъехали на довольно значительное расстояние, внезапно послышался скрип шагов по песку и чье-то пение:

Прохожие, ваш путь далек.

Вам не встречался мой дружок?

Где он сейчас, куда стремится?

Где мой дружок?

Украл он сердце у девицы,

Как волк овечку уволок.

Он безбород и быстроног.

Где мой дружок?

Коль встретите, скажите: Неле

Его все ищет, сбившись с ног.

Тиль, где ты бродишь без дорог?

Где мой дружок?

Голубка дышит еле-еле,

Коль отлетает голубок.

Страданья душу одолели.

Где мой дружок?

Уленшпигель хлопнул Ламме по животу и сказал:

– Не сопи, толстопузый!

– Увы! Это не так-то легко для человека моего телосложения, – отвечал Ламме.

Но Уленшпигель, уже не слушая его оправданий, сел поглубже, так что верх повозки укрыл его от постороннего взора, и, подражая голосу человека, охрипшего с перепою, запел:

А я видал, где твой дружок:

Он правит, сев на облучок,

А в кузове обжора лег —

Вот твой дружок!

– У тебя нынче злой язык, Тиль, – заметил Ламме.

Не обращая на него внимания, Уленшпигель просунул голову в дыру в парусиновом верхе и крикнул:

– Неле! Узнаешь?

Она вздрогнула от неожиданности и, смеясь сквозь слезы, сказала:

– Вон ты где, негодяй!

– Неле, – снова заговорил Уленшпигель, – ежели вам угодно меня побить, то у меня есть палка – здоровенная: ее живо восчувствуешь, и суковатая: рубцы от нее долго не заживут.

– Ты пошел искать Семерых, Тиль? – спросила Неле.

– Да, – отвечал Уленшпигель.

Неле несла набитую до отказа суму.

– Тиль! – протягивая ее Уленшпигелю, сказала она. – Я подумала, что если человек, отправляясь в путь, не возьмет с собой доброго жирного гуся, ветчины и гентской колбасы, то это скажется на его здоровье. Кушай и вспоминай меня.

Уленшпигель смотрел на Неле и, по-видимому, не думал брать сумку; наконец Ламме, просунув голову в другую дыру, сказал:

– Предусмотрительная девица! Он может ничего не взять по рассеянности. Давай-ка сюда ветчину и гуся, доверь мне и колбасу – я все сберегу.

– Что это еще за толстая морда? – спросила Неле.

– Это жертва супружеской жизни, – пояснил Уленшпигель. – Он высох бы от горя, как яблоко в печке, если б не подкреплял свои силы беспрерывным принятием пищи.

– Твоя правда, – молвил со вздохом Ламме.

Солнце напекло Неле голову. Она накрылась передником. Уленшпигелю хотелось побыть с ней вдвоем, и он обратился к Ламме: