Синдром неизвестности. Рассказы - Евгений Александрович Шкловский

Честно говоря, устал он от этих раздумий и сомнений. Но ведь все равно ничего не мог сделать, да и времени на это не осталось. Уже завтра должно было состояться прощание. А он все еще задавался, можно сказать, праздными вопросами. Ладно, ничего, простит отец. Илюша предпринял все (или не все?) возможное. Да, надо было успокоиться, вот и жена ему говорила: будешь слишком зацикливаться, ничего путного не выйдет. В конце концов, не где-нибудь за тридевять земель похоронят. В знакомом месте. В родственной могиле.

Илюша неожиданно вспомнил, что отец рассказывал про последний день бабушки. Она умерла, когда тот ненадолго вышел из квартиры в магазин и заодно прогуляться. Целую неделю почти безвылазно сидел дома, дежуря возле постели матери и даже ночуя в ее комнате, чтобы при необходимости помочь ей подняться или что-то подать. Воздух в комнате пропах лекарствами до тошноты. А в тот день ей как бы даже полегчало. Она вроде спала, и он решил выйти. И ходил ну час-полтора, не больше. А когда вернулся, она уже не дышала.

Отца это сильно зацепило, он все спрашивал себя, случайно ли произошло именно во время его отсутствия. То ли она, щадя его, не хотела, чтобы видел ее последние минуты, то ли таким образом наказала за отсутствие, за его слабость, а может, ответила на его задаваемый самому себе тайный вопрос: а надо ли человеку вот так мучиться и цепляться за жизнь?

У одного знакомого в аналогичной ситуации мать просто повернулась к стенке и полностью отказалась от еды. Гуманно по отношению к близким. Или, наоборот, не гуманно – лишить родных полностью выполнить свой долг милосердия?

Так Илюша и не узнал, решил ли отец для себя этот вопрос. Да и есть ли вообще ответ на него? Человек просто ушел, а оставшиеся все продолжают выяснять.

Вот и свершилось…

Виктор похоронен рядом с его собственной матерью. Памятник с надписью снят и отодвинут в сторону, черная свежая земля небольшой горкой высилась над могилой, поверх живые цветы и венок с лентой. Еще Илюша думал поставить хотя бы временно деревянный крест, но потом отложил на будущее, когда окончательно решит, делать это или нет: все-таки отец не был верующим в полном смысле, во всяком случае такой уверенности у Илюши не было. Может, того же надгробия с именем рядом с именем бабушки, то есть его матери, будет достаточно.

Он уже измучился вопросами и сомнениями, разрешить которые невозможно без подсказки с чьей-либо стороны, или без чего-то высшего, что даже и подсказкой нельзя назвать, а скорее указанием, перстом, Провидением, волей Господней – короче, неким наитием, которое возжигается в тебе ярким пламенем, в зареве которого все мгновенно проясняется.

Пламени не было, стояла сырая ветреная осенняя погода, совсем немного пришедших проводить покойного, что лишний раз подтвердило: отец был довольно одинок и близких друзей у него почти не осталось, кроме одного, который так и не смог прийти из-за самочувствия.

Когда Илюша позвонил ему и сообщил печальную новость, тот долго не отвечал, а потом что-то такое промычал – не разобрать. Но затем уже более внятно сказал, что из дома не выходит. На вопрос, не в курсе ли тот про волю отца похоронить его на Троекуровском, он опять долго молчал, как бы пытаясь припомнить, но так ничего и не ответил. А в конце неожиданно добавил, что отец все-таки был странным человеком. Услышать это было не особенно удивительно, так как и отец тоже считал приятеля странным, и сам Илюша считал их обоих таковыми, а впрочем, не странен кто ж?

Казалось бы, можно на этом завершить историю, оставив героя без ответа, да и не сказать, чтобы тот особенно по этому поводу сокрушался (других забот хватало). Все кончается когда-то – и жизнь, увы, тоже. Но Илюша, надо отдать ему должное, хотел все сделать хорошо, правильно, чтобы потом не испытывать угрызений совести. Он и сделал, но осадок все равно оставался.

С этим осадком он и поехал спустя ровно год на Хованское – постоять возле могилы, вспомнить какие-то эпизоды из жизни, связанные с отцом, те же ожесточенные споры, которые отец вел с ним и с другими, его иронию и язвительные насмешки, его внезапную доброту, когда тот вдруг становился чуть ли не кротким и сочувствующим, когда увлеченно говорил о футболе или своих рационализаторских проектах, в которых разбирался только он, а Илюша ну совершенно ничего не понимал и, если честно, совсем ему неинтересно было. К этому дню должны были поставить и надгробие с добавленным к имени бабушки отцовского с датами рождения и смерти.

По Хованскому носился угрюмый ледяной ветер, крутивший в воздухе последние сухие осенние листья, памятник был на месте, имя отца тоже. Илюша сгреб в пластиковый мешок превратившиеся со дня похорон в тлен цветы, поставил в обрезанной пластиковой бутылке воду и туда свежие гвоздики.

Ну вот, подумалось, жизнь расставила все по своим местам, все распределила, невзирая на чьи-то желания и стремления. Они все расставляют по своим местам – жизнь и смерть, жизнь-смерть, а им дано делать только то, что они могут, не более того. И хорошо еще, если что-то удается.

Скучный и вполне предсказуемый финал.

Из цикла

О ПИСАТЕЛЯХ

Недуг

Посвящается Д. Н. Г.

1

Кажется, той зимой было очень много снега.

Снег, снег, снег, искрящийся на солнце, переливающийся всеми цветами радуги, миллиарды сияющих жемчужинок, а в сумерках синеватый, расчерченный таинственными тенями от застывших под его тяжестью деревьев…

Еще помнится его лицо, удлиненное небольшой, темной с проседью бородкой, заиндевевшей на морозе, густые брови и глаза – улыбающиеся.

Тут воспоминание как бы раздваивается: то – снежное, раскрасневшееся от бега и мороза лицо, и оно же на фотографии – вдохновенно-задумчивое, с чуть прищуренными глазами, словно устремленное куда-то вдаль. Из какой-то книги.

Писатель.

Мало я видел потом людей, которые бы так легко и искренне воспламенялись; столько в нем было энергии, что он мгновенно вспыхивал, воодушевлялся, ему хотелось излиться, выплеснуться, и любого повода, кажется, было достаточно. Он сразу начинал ходить, размахивать