Как было — не будет - Римма Михайловна Коваленко

На старых улицах с деревянными домами они заглядывали в окна. Там была безмолвная жизнь, как в немом кино: люди сидели за столом, ели или читали журналы, дети учили уроки, кошки спали на диванах. Когда же появился у них свой дом — маленькая комната в коммунальной квартире, — они не сразу привыкли к ней. Жена говорила: «Пошли побродим», повязывала розовой косынкой в белый горошек колпак электрической лампочки, и они уходили, не гася свет. И когда возвращались, окно встречало их радостью: в розовом, как заря, пламени качались горошины белых снежинок. Это было самое красивое окно во всем доме.

Потом ему надоело бродить по улицам, и жена уходила одна. Повязывала стеклянный колпак лампочки косынкой, и розовая заря с белыми горошинами теперь уже была видна с улицы ей одной.

Потом родился сын. Он рос славным мальчуганом, любил петь, любил ходить с матерью на вечерние прогулки, а потом разлюбил и то, и другое. А Сергей Сергеевич по вечерам стал ловить себя на мысли, что хотел бы пожить какое-то время без жены и сына, один.

И вот мечта его сбылась. Он остался один. Он и до этого иногда сиживал дома один, но это было временное одиночество. А все временное, как известно, не приносит человеку покоя, наоборот, оно его волнует, будоражит, пугает разными предчувствиями. И Сергей Сергеевич в такие одинокие часы тяготился своей свободой и мечтал, чтобы скорей явилась жена или сын, или хоть кто-нибудь.

В этот раз одиночество должно было стать затяжным — жена и сын с чемоданом и кошкой Улей в кошелке уехали на месяц в деревню. Сергей Сергеевич сидел в кресле и с удовольствием думал, что может сейчас в любую минуту выйти на середину комнаты и спеть песню.

Он не спешил: если счастье рядом, только руку протяни, человек обычно не спешит. Сергей Сергеевич сварил себе кофе и, радуясь, что может его пить вечером, и ночью, и всегда, когда вздумается, стал глядеть на портрет сына, который висел на стене. На портрете сыну было два года. Два круглых, похожих на ягоды крыжовника глаза глядели широко и проницательно. Казалось, что эти два глаза, как маленькие магниты, втягивают в себя весь мир: небо, землю, деревья и людей. «Из него мог бы вырасти очень умный и добрый человек, — подумал Сергей Сергеевич, — но не вырастет». Он глотнул кофе и задумался: «Почему же не вырастет?» Почему глаза, которые в начале жизни были такими всевидящими, потом стали различать только ближние предметы. К тому же эти предметы были не велики по своим размерам: портфель, собака на улице, футбольный мяч, который надо настичь и пнуть носком ботинка. С каких-то пор сын перестал видеть и его целиком. Иногда он видел лицо отца, иногда часть пиджака, иногда ноги. На отдалении Сергей Сергеевич не попадал в фокус сыновьего взгляда: расплывался, мерцал и не был похож на себя. От такого миражного отца и слова доносились как сигналы с затерявшегося в океане корабля: «Я пошел…», «Скажи маме…», «Ты опаздываешь…».

Сергей Сергеевич отпил еще глоток кофе и вдруг понял, что никогда не любил этот коричневый, непонятного вкуса напиток. То, что в других вызывало физическую бодрость, в нем рождало беспокойство и смятение духа. Но он зачем-то упорно пил его по утрам и огорчался, когда жена запрещала ему это делать в другие часы.

Он отставил чашку и вышел на середину комнаты, одернул на боках свитер и запел:

Живет моя отрада

В высоком терему,

А в терем тот высокий…

Он давно не пел, песня ударила ему в голову, как вино. Он допел ее до конца и начал другую, ту, которую пел когда-то дуэтом с сыном: про калину, что цветет у ручья.

Он живет, не знает

Ничего о том,

Что одна дивчина

Думает о нем…

Телефонный звонок оборвал песню. Сергей Сергеевич подошел к телефону и обиженно сказал в трубку:

— Да, я слушаю.

— Можно Сергея Сергеевича?

— Можно, — ответил Сергеи Сергеевич, — это я.

— Ну, зачем же так? — Женский голос произнес это укоризненно. — Я прошу позвать Сергея Сергеевича Прошкина.

— Я не Прошкин, но тоже Сергей Сергеевич. — Это показалось ему удивительным, и он засмеялся.

— Почему вы смеетесь? — спросил голос.

— Потому что мне смешно, — ответил он, — вдруг понял, что я не один на свете Сергей Сергеевич.

Женщина тоже засмеялась.

Ее смех понравился Сергею Сергеевичу.

— Знаете что, — сказал он, — давайте немножко поговорим.

— Давайте, — согласилась она.

— Вы любите петь?

Она опять засмеялась коротко и легко, и он сразу понял — любит.

И тогда он спросил:

— У вас есть голос?

— Есть.

— А слух?

— И слух.

— Вы счастливая, — сказал Сергей Сергеевич, — вы можете петь и не озлоблять своим пением людей. Спойте что-нибудь.

— Хорошо.

И она запела: «Ой, цветет калина в поле у ручья…»

Сергей Сергеевич замер. Нет, его поразило не то, что она запела ту же песню, которую он только что пел. Его сразило совсем другое — у певшей незнакомой женщины не было ни слуха, ни голоса.

— Это хорошая песня, — сказал он, когда она замолчала, — и вы ее очень хорошо спели.

— А теперь вы, — сказала она, — теперь вы что-нибудь спойте.

Сергей Сергеевич понял, что это невыполнимо, и признался:

— Я пою только один.

— Вы одиноки?

— Нет. У меня есть жена и сын. А у вас?

— Муж, сын и дочка. И еще — картины. Ни у кого нет столько картин. Наверное, их штук восемьдесят или сто. Я не считала.

— Сто картин! — изумился Сергей Сергеевич. — Откуда у вас столько картин? И зачем столько?

— Их рисует мой муж, — ответила женщина, — мы женаты уже одиннадцать лет, поэтому их так много. У нас все стены увешаны картинами. А одну мы прибили на потолке. Это в той комнате, где спят дети.

— Картина на потолке?! — Сергею Сергеевичу показалось, что она дурачит его. — Зачем на потолке? И вообще зачем одной семье восемьдесят или сто картин? Вы могли бы их дарить друзьям.

— Это не такие картины, которые дарят, — объяснила она, — я же вам сказала: