Пять времен года - Авраам Б. Иегошуа

индиец, глядя на Молхо с легкой опаской. «А стейк у вас есть?» — «Есть все, что вам угодно». — «Покажите», — решительно потребовал Молхо с несвойственной ему грубой фамильярностью. Хозяин провел его на кухню, где на газовой горелке стояла большая кастрюля, здесь было грязновато, его жена никогда не согласилась бы здесь обедать, индиец открыл холодильник и вынул кусок лежалого мяса с фиолетовыми следами засохшей крови, и Молхо охватили сомнения — мясо не выглядело особенно свежим, кончится тем, что его здесь отравят, — но ему действительно очень хотелось чего-нибудь мясного. «Может быть, у вас есть сосиски?» Но сосисок не оказалось. После долгих колебаний Молхо все же решился отведать потроха, вышел из кухни расстроенный и сердитый, уселся за один из столиков и снова подумал о жене — как они ходили из ресторана в ресторан, пока она не находила достаточно чистое, на ее взгляд, место, а вот сейчас он здесь, в этом сомнительном кафе, потому что теперь он ходит, куда хочет, и она уже не может ему указывать. Он выбрал столик, сидя за которым мог следить за своей машиной и, в случае надобности, защитить ее от детей. Но опасности вроде бы уже и не было — почти все дети разошлись кто куда, у машины оставались считанные, среди которых была и девочка в балетном трико. Она сидела возле одного из колес, как сложивший крылья нежный полевой кузнечик, и лизала мороженое. Подъехал пикап, из которого вышел какой-то молодой человек, и Молхо подумал, не появился ли наконец Бен-Яиш, но тут же увидел, что это араб, и его мысли снова вернулись к жене. Нет, он не убивал ее, это подлое и низкое предположение, он только помог ей умереть, когда она этого захотела. Но кто знает — может быть, он слишком быстро смирился с тем, что она умрет, с того первого мгновения, когда склонился над ней в тот весенний вечер, поцеловал сосок ее белой груди и сказал — мягко и осторожно, но как будто хлестнув по воздуху бичом: «Да, здесь действительно есть какое-то уплотнение», — и вот сейчас он сидит здесь, в этом грязноватом кафе в заброшенном галилейском поселке и смотрит на женщин, входящих и выходящих из бакалейной лавки, молодых, очень восточного типа женщин, и удивляется, насколько он все еще равнодушен к женскому телу. Из бокового переулка появился трактор, потом прошла куда-то группа детей — такой покой царил вокруг, да еще этот прохладный ветер, который так и разжигал аппетит. Нет, не скажешь, что здесь все разваливается. Болтовня все это — страна разваливается, все рушится, — а поглядишь на самом деле — ничего нигде не разваливается, все на своем месте. Всюду видишь трактор, который что-то тащит, чтобы что-то начать. Последние дети, сидевшие возле его машины, уже разошлись, девочки тоже не было видно. Хозяин молча разложил перед ним вилку, ложку и нож, поставил тарелку с лепешками и полное блюдечко маслин. Молхо вцепился в него: «Прокладывали у вас здесь дорогу в последний год?» Хозяин не знал. «А парк — может быть, здесь разбивали новый общественный парк? Или сад какой-нибудь?» Нет, хозяин ничего такого не помнил. К столику подошли несколько местных людей, тоже восточного вида — все они выглядели, как будто только что проснулись, и буквально излучали дружелюбие. Он ждет Бен-Яиша? Только что пришло сообщение, что Бен-Яиш уже в пути. Бен-Яиш вот-вот приедет. А что именно Молхо приехал проверять? Счета? Они в полном порядке. У них тут все в полном порядке. Бен-Яиш ему все объяснит. Они все тут готовы поручиться за Бен-Яиша, — и один из них, наклонившись к столику, сказал: «Я слышал, что у вас умерла жена. Пусть в вашем доме больше не будет беды», — и сочувственно пожал ему руку, и все остальные тоже стали пожимать ему руку, и Молхо был потрясен — откуда они узнали? Можно подумать, что тут все новости разносятся прямо по воздуху! Он хотел спросить, не слышали ли они о какой-нибудь новой дороге или новом парке, но в этот момент перед ним поставили дымящуюся миску, наполненную темными кусками ароматного, гладкого, упругого мяса, плававшего в светло-коричневом соусе, и он, дрожа от голодного возбуждения, набросился на еду, пока она не остыла. Он нанизывал мясо на вилку — куски отличались друг от друга по консистенции, но все имели незнакомый ему, чуть сладковатый вкус, ему даже стало страшновато, но он не в силах был оторваться от еды, которая казалась ему божественной, и все макал и макал в соус куски лепешки. Хозяин, сидя напротив, молча наблюдал за ним. «Здешний ветер навевает зверский аппетит», — сказал он, словно извиняясь. «А чье это мясо?» Хозяин не понял. «Ну, от какого животного?» «Это смесь, разные внутренние органы, а что, невкусно?» — «Нет, нет, — поспешно сказал Молхо, — очень вкусно, но от какого животного эти органы? От коровы?» — «От коровы?! — испуганно переспросил индиец и наконец понял: — Да, да, это говядина». Молхо продолжал сосредоточенно есть, его лицо гладил приятный, теплый свет вышедшего из-за туч солнца, вокруг царила тишина, как будто местные жители почему-то разом попрятались от него, только этот черный индиец продолжал молча сидеть напротив, не сводя глаз с гостя и лишь изредка поднимаясь, чтобы принести ему холодное питье или еще одну лепешку, и Молхо каждый раз извинялся: «Это все ваш воздух». — «Да, воздух — это единственное, чего у нас вдоволь», — согласился хозяин, грустно улыбнувшись, и, забрав тарелки, принес ему чашечку турецкого кофе. Молхо расплатился, и хозяин вырвал листок из школьной тетради, чтобы выписать ему квитанцию. «Написать здесь, что именно вы у нас ели?» — спросил он. «Нет, нет, только сумму, дату и место», — сказал Молхо.

Было два часа дня, и солнце пекло так, будто в этот весенний день вдруг ворвалась яркая вспышка лета и не было ни сегодняшнего дождливого утра, ни облачного неба. Молхо миновал будку телефона-автомата, нерешительно размышляя, не позвонить ли матери или теще, но тут же решил: «А почему, собственно, я обязан? У меня тоже есть право исчезнуть на время», — и пошел к машине, которая стояла, раскаляясь под жарким солнцем. «Надо купить для нее чехол, — подумал он, — поберечь ее, а то еще выгорит на солнце и потеряет цену, когда подойдет срок ее менять». Он открыл дверцу, посмотрел на панель со всеми ее сложными приборами, потрогал новую обивку и снова удивился, почему этот новый «ситроен» не вызывает у него