Холодная мята - Григор Михайлович Тютюнник

Теперь Нюра только тем и жил, что ждал будущей субботы. Бывало, лежит на кровати после прогулки или стоит посреди двора, прогуливаясь, глядишь, улыбнулся сам себе, промолвил тихо: «Дешево и серрдито… Придумал же… Кррасноперик этакий!»

Илько, однако, больше не показывался. И старшие Нюровны, и Маня, которая за эти два месяца наведалась домой только раз, говорили родителям, что ему теперь некогда ездить. Экзамены сдает в техникум при заводе. Нюра с этим охотно смирился, хвалил Илька («Гррамотный врроде, всюду прробьется»), хотя и было немного грустно: скучал по простецкой улыбке зятя, по его веселому и молодцеватому «Привет, папаша!». Нюриха же молчала, только присматривалась к девчатам твердыми черными зрачками.

Уезжая, Маня прятала глаза от родителей и тихо обещала, что в самый ближайший выходной приедет вместе с Ильком…

Теперь этот терновый сон…

И Нюра, глядя мимо пальцев на ногах в пол, припомнил, что Маня и вправду в прошлое воскресенье была не такой, как всегда, — смешливой, ласково послушной и внимательной, а будто уставшая и ко всему равнодушная. Припомнил и испугался:

— А может, этот террен и не в рруку! — сказал, однако, как можно бодрее. — Это если перред пятницей снится что-нибудь такое, тогда в руку. А это перред субботой…

— Может, и не в рру-ку, — тверже, чем всегда, ответила Нюриха.

Наконец приехала Маня, уже под вечер, хотя должна была быть с утра. Тихо, словно крадучись, вошла в хату и, обессиленная, бледная, оперлась плечом о дверной косяк. Нюра улыбнулся ей, босиком встал с кровати на пол и так стоял, прислушиваясь, не слышно ли топота в сенях. Но в сенях было тихо.

— А где ж это… дешево и серрдито? — спросил. И смотрел на Маню сначала растерянно, затем требовательно, даже гневно. — Илько где?

Маня шагнула к матери, которая пошла ей навстречу, и уткнулась головой ей в грудь.

Нюра молча оделся, равнодушно, как слепой, обошел жену и дочку и вышел во двор.

Там была весна. Журчали ручьи вдоль дворов на улице, светило низкое предзакатное солнце, плыли в вечернем небе журавлиные ключи, но Нюра словно не видел их и пальцами, указательным и большим, не двигал, как всегда, считая синекрылых птиц. Он стоял посреди двора ссутуленный, с опущенными вдоль пальто руками и невидящими глазами смотрел куда-то мимо хат, садов, огородов, даже мимо самого неба.

И все же изредка он чуть заметно улыбался и шептал что-то, тогда глаза его оживали, щурились на солнце и вновь делались невидящими.

Ужинали молча. Нюра ел быстро и сердито, а не смаковал, как привык это делать всегда. И когда Нюриха несла какое-то блюдо от печи к столу, выкидывая колени далеко вперед, сказал вдруг ядовито:

— Чего это ты выкидываешь колени, а?

Нюриха посмотрела на него испуганно, дрожащими руками поставила миску на стол и медленно пошла в боковушку, а Маня положила ложку и заплакала.

Нюра не утешал ее, а продолжал есть.

Ночью, уже где-то перед рассветом, Нюриха, спавшая с Маней в боковушке, прокралась к постели мужа в светлицу, прилегла рядом и стала гладить Нюрины плечи, голову, руки. Потом сказала, впервые за всю жизнь плача:

— Если б бедовее была, то бррехня… удерржала бы. А так, видишь… забрраковал…

— Если б инженерша или врачиха, так не забрраковал бы, — обронил Нюра во тьму. — Человека теперрь никто не видит.

Он сказал это так, словно знал это давно. Безо всяких «вроде бы». Знал!..

А на другой день, провожая Маню к автобусу, Нюра тайком от чужих глаз — даже оглянулся вокруг — торопливо достал из кармана новенький складной ножик с красной колодочкой и блестящим никелированным набором: шильцем, двумя лезвиями, большим и меньшим, ножницами и пилочкой, вложил Мане в руку и заговорщически зашептал:

— На… Передай. Скажешь: подарок от папаши. Только смотри не потеряй.

Маня взяла ножик и закусила дрожащие губы.

— Так и скажешь: от папаши, мол… Подарок.

ИВАН СРИБНЫЙ

На пристанционной улице за сверкающими на солнце путями играла музыка, кто-то охрипло срывался на песню, еще кто-то залихватски выкрикивал под баян в лад с танцем, и Иван подумал, что, наверно, там свадьба.

«Не эта ли школьница выскакивает за своего танкиста?»

Иван вспомнил девушку, совсем юную, похоже, восьмиклассницу, не старше. На ней было коричневое платьице с белым кружевным воротничком и туфельки на низком каблуке. Иван танцевал с ней в прошлое воскресенье под радиолу в деповском красном уголке, который и вправду был красным от лозунгов, диаграмм и плакатов.

Девушка пришла не одна, а с демобилизованным солдатом в танкистских погонах, в черном рубчатом шлеме и желтых крагах по локоть.

«Как на маневры приоделся», — подумал Иван.

Играли танго, и танкист прямо от порога, обняв девушку крагой за тоненькую талию и закинув голову назад, верно, для того, чтобы смотреть на нее чуть сверху (он был невысок), закружился в танце. По тому, как он улыбался, уверенно и небрежно, как выделывал ногами всякие кренделя, видно было, что солдат и в танце, и перед девушкой, и перед всеми чувствовал себя первым парнем на селе. На него и вправду смотрели все: девчушки восхищенно, хлопцы, которые еще не служили, благоговейно…

Ивану не досталось пары, и он блуждал взором от лозунга к лозунгу, читая их. Заметив, что новенькая смотрит на него через плечо танкиста, Иван отвернулся и вновь принялся читать. Однако заметил, что глаза у девушки карие, с золотом в зрачках и взгляд ее наивно доверчив.

Потом объявили «белый» вальс. Девушка, пряча глаза от солдата, который курил у двери и уже шагнул было ей навстречу, подошла к Ивану и, глядя в пол, сказала:

— Потанцуйте со мной…

Ее звали Наташей, и она ни разу не посмотрела Ивану в глаза. Даже когда он спросил, как ее зовут. Девушка танцевала не так легко и свободно, как с танкистом, а лишь послушно, даже покорно, и, кружась, Иван почти носил ее руках. Она была легонькой. И платьице ее школьное едва уловимо пахло нафталином.

«Дите», — подумал Иван.

Когда он вернулся на свое место, танкист подсел к нему, нервно пошлепал себя крагой по колену и сказал, контуженно передернув губами:

— Давай выйдем, друг…

Иван поднялся и первым пошел к двери.

«Начинается, — подумал, — штатская жизнь…»

Он работал в депо всего четыре дня после демобилизации, на том же станке, что и до службы. Ходил на работу во флотской робе «хебе», которую сэкономил (среди