Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

— Мотри, милый. Сам доберется, студено тебе будет. Чего ты фурчишь?

Корней глянул на мать через плечо и небрежно ответил:

— Боялся я вас!

— Постой, побоишься! Не такие были храпцы, и то он их обламывал.

— Как бы не обломал!

— Ах, враг клинястый! — наконец обиделась Марфа. — Ты кому грозишь-то, а?

— Учи лучше свою тятюшку-дворянку.

— А что, она тебе поперек горла встала? Сестра стала неудобна?

— На кой она мне черт, такая несклепица!

Марфа, поджав губы, отошла, заохала и начала составлять себе какое-то успокаивающее пойло. Но брешь, пробитая в стене семейного спокойствия, зияла и дразнила обилием поводов для личных обид, счетов, готовых прорваться и поставить тишину в избе «на попа». Марфа в десятый раз принималась считать капли, ворчала, будто себе под нос:

— Ишь, наработали! Ими и дом держится. Без них всем арест придет! Работнички!

Корней переваливался на кровати с боку на бок и в тон матери отвечал, поддразнивая:

— Конечно, мы не работаем. Мы только сундуки набиваем да празднуем. Всяких гнилых баринков ублажаем. Слава богу, не в последний раз. Пока ее выдадим — человек сорок обуем-оденем.

— Да ты-то при чем? Твоя-то какая забота? — Марфа потеряла счет каплям и опорожнила весь пузырек в кружку. — Лихоманка запятнанная! Ишь как жена-то тебя навострила!

— Он сам про себя знает. — Вера рывком глянула на свекровь и ниже склонилась над шитьем.

Корней поднялся, сел на кровати:

— Я сам про себя знаю! Света не вижу в работе. Я гнись, а черт-дьявол блаженствует! Нет уж, хватит! Я на чертей не работник!

Молчавшая доселе Доня подняла голову и растянуто улыбнулась:

— Ишь, делиться хотят.

— А ты… — Корней кинулся к ней и занес над головой кулак. — Ты… — Он мгновенно сбавил тон и задохнулся. — Ты… В тебе вся загвоздка. Распутная стерва!

Доня не приняла вызова и через силу улыбнулась.

— Ты мне не муж, а я сама себе хозяйка. Вот что, Корней свет Дорофеич!

Петрушка, читавший у окна, только теперь оторвался от книги и поглядел на петушившегося Корнея:

— Вы бы в матерки схватились. А так очень уж тихо получается.

— Я!.. Ты… — Корней замахал руками, не зная, на кого обрушиться.

Брань тянулась весь день, продолжалась и в сумерки. Уставшего Корнея сменила Вера, она кричала изо всех сил, на шее у нее надувались синие жилы, и только теперь все поняли, сколько в этой бабе зла и неуемной ядовитости.

Когда под окном зафуркал жеребец, в избе все притихли. Петрушка выскочил в сени, столкнулся с Дорофеем Васильевым. Тот поддал ему локтем и до отказа распахнул избяную дверь.

По тому, как Дорофей Васильев рывком сбросил на пол тулуп, скинул в угол шапку и, не глядя ни на кого, сел за стол, всем показалось, что домашнюю брань он слышал от слова до слова, и теперь начнется расправа.

— Ужинать собрать аль погодить? — первая решилась нарушить молчание Марфа и с надеждой поглядела на бороду мужа.

— Я наужинался. Сыт до горла.

Дорофей Васильев положил руки на стол и поглядел перед собой широкими, ничего не видящими глазами. Потом перевел взгляд на Доню, державшуюся у печки, и скрипнул зубом. Та, поняв, что он хочет ее вмешательства, кашлянула и сказала, будто невзначай:

— А тут уж к дележке нацыкнулись.

Корней вздрогнул и отвернулся в угол. Марфа поглядела на Доню и укоризненно покачала головой.

— К какой дележке?

Во взгляде Дорофея Васильева мелькнула искра заинтересованности, он пытливо оглядел Корнея. Тот понял, что отступать поздно, отчаянно взглянул в сторону Веры и обреченно встал на ноги.

— Мы не об дележке… а что нам жить стало во как не под силу. Ворочай, ломай…

— Ишь как заговорил, поганец! А? Отцу, и такие речи! Подкрути его, мужик! — Марфа тыкала в сторону Корнея острый кулак, тянулась к нему всем телом, словно хотела укусить.

Дорофей Васильев загадочно молчал, не сводя глаз с лица Корнея. Ему показалось, что он впервые рассмотрел по-настоящему сына, и он поразил его своей нескладицей, переходящей в безобразие. «Для этого черта всю жизнь мухлевал», — подумалось, но сейчас же зло колом расперло грудь, в глазах вспыхнули искры и туго схватил горло воротник.

Он дернул рубашку и одеревенело сказал:

— Поди поближе. Еще подвинься.

Корней, утерявший недавний пыл, опустил плечи и сделал шаг-другой.

Вдруг Вера сорвалась с места и, словно обожженная, вскрикнула:

— Отойди! Ай, уйди от него!

И в этот момент Дорофей Васильев привскочил и без размаха, втихую, ударил Корнея в лицо. Корней отшатнулся и грохнулся на пол. К нему кинулась Вера, она выстукивала зубами и выкрикивала бессвязные слова в сторону свекра. Дорофей Васильев сел на место и с непонятным спокойствием сказал:

— Завтра чтоб вами тут не воняло… Лишаю тебя отцовского дома за непочтение. На все четыре стороны. — Потом он перевел взгляд на омертвело бледную Доню и возвысил голос: — Все долой! Кроме этой… Авдотьи. Чтоб души не было.

За вышедшими Дорофей Васильев сам запер дверь на крюк, прошел по горнице, припадая на левую ногу, и взглянул на тусклые отсветы божницы.

Доня не сдвинулась с места. Молчание было долгим.

— Ну, что ж молчишь?

— Мне говорить нечего.

— Нечего? Так-так…

Дорофей Васильев поглядел на растопыренные по крышке стола пальцы и попробовал сжать их в кулаки.

— Значит, нечего? А мне вот есть чего.

— Есть — так и говори! — Доня переступила с ноги на ногу и попробовала усмехнуться. Но сейчас же печать строгости легла на побледневшие губы.

Дорофей Васильев тяжело поднялся и двинулся к ней, грузный, рыхлый, странно осевший набок. Он взял ее за плечо и рванул к себе.

— Петрушку, стерва, приладила? Молодого захотела?

И с каждым словом он все крепче крутил руку Дони, чувствуя облегчение в самом касании к ее пухлому и противному теперь плечу. Она клонилась на сторону, и кривая гримаса перекрутила ее губы. Наконец в темных глазах ее мелькнули искорки ужаса, она рванулась в сторону, освободившись, и нашла первые слова:

— А ты что мне, муж? Подойди только, я тебя огрею! Ведь это ты не с Корнеем. Ну!

Дорофей Васильев помыкнулся было дотянуться до нее рукой, но она ловко ударила кулаком по его кисти, и рука повисла. Первая победа вернула Доне самообладание. Она оправила кофту и прошла в дальний угол.

— Какую замычку взял! Все тебе подвластны. Надо мной твоей власти нету! Слышишь? Я нынче говорю с тобой, а завтра — и век не встречаться. На меня ты жалобу не подашь!

Она говорила все громче, в голосе ее зазвучало давнее желание