Парижанки - Мариус Габриэль

— Черт побери, — тихо произнес он.

— Я так ужасно выгляжу?

— В общем, да.

— Какой ты дипломатичный.

— Мама учила меня говорить только правду. — Он подвел девушку к окну и стал вглядываться ей в лицо при бледном свете холодного утра.

— Тебя били?

— Со мной еще обращались сносно по сравнению с остальными заключенными. Видимо, потому что считали меня шведкой. Хотя выгляжу я, наверное, неважно.

— Ты все та же прелестная девочка.

От этих слов ей сразу стало намного легче.

— Надеюсь, у тебя в рюкзаке полно еды. Меня там не особо кормили.

— Ну, кое-что есть, но в основном здесь одежда. Я останусь у тебя на неделю.

Оливия моргнула.

— Правда?

— То есть если ты не против, конечно. Ты нуждаешься в уходе.

— Да-да, — с готовностью согласилась она. — Действительно нуждаюсь.

Оставив шутливый тон, она рассказала ему о допросах и о том, чего, по ее мнению, добивался Келлерман.

— Вряд ли гестаповцы знали, чем я занимаюсь на самом деле. Им был нужен компромат на Германа Геринга. Даже странно было его защищать. Но, по-моему, сработало.

— Ты права. Вся эта история похожа на затею Гиммлера.

— Мне очень повезло, дурень.

— Да, так и есть. Я с ума сходил от беспокойства.

— Я бы никогда тебя не предала, — заверила она. — Что бы они ни делали.

— Знаю.

— Да мне и говорить-то было нечего. — Девушка погрустнела. — Ты просто парень, который назвался Джеком и приходит по воскресеньям за пленкой. У тебя даже имя ненастоящее. Если бы я выложила все, что мне известно, тебя все равно не нашли бы. Хоть мы и спим с тобой в одной постели, мы совершенно друг друга не знаем.

— Мне очень жаль, — тихо ответил он. — Но придет день, и все изменится.

— Знаешь, почему я все время называю тебя дурнем? Потому что мне неприятно звать тебя Джеком, ведь это не твое имя. А дурень — это прозвище, которое дала тебе я. Единственная часть тебя, которая принадлежит мне.

Он погладил ее по волосам.

— Хочешь, скажу тебе, как меня зовут?

— Нет. Я не хочу знать то, что может тебе навредить.

Какое-то время они просто смотрели друг другу в глаза, думая о том, что никогда не будет сказано вслух, а потом глаза девушки наполнились слезами. Джек обнял ее, и она расплакалась у него на груди.

Наконец она отстранилась от него и вытерла щеки.

— Не бойся, больше никаких рыданий. Мне просто надо было избавиться от накопившихся слез.

Джек пошел к своему вещмешку.

— Надеюсь, ты ешь зайчатину.

— Я ем все, что дают.

Он поставил жаркое тушиться на плитке и стал распаковывать веши. Наблюдая, как он развешивает свою одежду и обустраивается в студии, Оливия ощущала тихую радость, и тяжесть, тучей висевшая над ней со дня освобождения, наконец начала таять.

Словно уловив настроение девушки, Джек оглянулся на нее через плечо.

— Как в детстве, когда играли в дочки-матери.

— Обожаю играть в дочки-матери.

— Давненько я не практиковался.

— Ничего, я тебя научу.

Он осмотрел ее стопы, пострадавшие от деревянной обуви.

— Давай-ка вытащим эти занозы, пока не загноились. Скажи, если будет больно.

— Люблю, когда мужчина у моих ног, — пошутила Оливия, а потом молча терпела, пока Джек вынимал занозы и обрабатывал раны. — Мне там было очень страшно, — призналась она под конец. — Иногда всю ночь напролет раздавались крики. Я этого никогда не забуду.

— Да, не забудешь. Но ты научишься с этим жить.

Рагу из зайца оказалось лучшим блюдом за много недель. После обеда ей тут же захотелось спать, и Джек уложил ее в кровать. Оливия никак не хотела отпускать его руку.

— Расскажи мне что-нибудь на сон грядущий.

— О чем?

— Например, о красном амбаре.

— Что интересного в амбаре?

— Просто расскажи.

— Хорошо, если тебе так хочется. Его соорудил в середине прошлого века мой прапрадед, который не любил гвозди, поэтому вся постройка держится на костылях и скобах. А стены покрашены смесью из бычьей крови, льняного масла и окислов железа. Такой состав предохраняет от гниения и придает дереву красный цвет. Кровь мы больше не используем, а вот окислы железа по-прежнему добавляем в краску.

— А какой он внутри? — сонно спросила Оливия.

— Обыкновенный амбар.

— Не умничай.

— Разве у вас нет амбаров?

— Есть. Но они не красные. И не из дерева, а из современного гальванизированного железа. А я хочу послушать про твой амбар.

— Ну, пожалуй, он похож на церковь, если тебе понятно такое сравнение. Высокий и сводчатый, с опорами, балками, стропилами и фермами. Прапрадедушка был еще тот архитектор и досок не жалел. Сейчас амбары строят из железа, как ты и сказала, а раньше делали только из древесины. У него мансардная крыша с двумя скатами, крытая щепой из кедра. Когда стоит жара, внутри очень приятно пахнет: кедром, зерном и льняным маслом.

— Мне кажется, я чувствую этот запах.

— Амбар очень крепкий и выдерживает любые бури, которые случаются как летом, так и зимой. Он простоит еще сотню лет. Если у меня будут внуки, они тоже будут красить его в красный цвет, как и я.

Уже засыпая, она почувствовала, как Джек нежно гладит ее по голове.

* * *

Этой ночью Оливия впервые спала без кошмаров. Разбудил ее запах кофе, готовящегося на плитке.

— Это настоящий кофе? — недоверчиво спросила девушка, садясь и принюхиваясь.

— Да. Любезно предоставленный немецкой армией.

— Боже, какая роскошь!

— Для вас только высший сорт, мэм. Как ты себя чувствуешь?

— Лучше.

— Хорошо. Мое волшебство уже начало действовать.

После завтрака они отправились на прогулку, чтобы размяться и подышать воздухом. В город возвращалась весна. Древняя магия весеннего Парижа снова вернулась к жизни. Желтыми волнами покачивались на ветру головки цветущих нарциссов. После долгих серых месяцев зелень и цветы радовали глаз.

Им встретилась старушка, которая продавала раннюю землянику в маленькой корзинке, прикрытой листьями, и они купили у нее все ягоды. Сначала Джек и Оливия собирались отнести ценную добычу домой, но нечаянно съели землянику по дороге, направившись к Сене, чьи мощные потоки тоже приобрели зеленоватый оттенок. От поверхности воды исходил влажный терпкий аромат.

Они шли вдоль берега под платанами и вязами, на которых уже вовсю распускались листья. Говорила в основном Оливия, а Джек слушал. Война сейчас казалась далекой и почти ненастоящей, если не обращать внимания на попадавшиеся повсюду свастики. Существовали только он и она — и этот прекрасный город, который они видели новыми