Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

Москва!

«Кочка, лес, вода», — говорил я русские слова. Похоже, я думаю по-русски! «Кто это там идет? Андрей! Это он со мной идет… Куда? А, тут недалеко!» Я оглядывал верхушки деревьев и краснеющие массы кустов. В лесу пыльно — где сухо, а так — всюду вешняя вода. О чем бы мне подумать еще? Я вспомнил плакат, я писал его осенью, он висит у нас в классе: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам» (Карл Маркс). Хотелось буквально карабкаться по каменистым тропам, но гор в Ороне нет. Вода в низинах между кустами темно светлела, как глаза раннего леса. Мне тоже хотелось лечь на землю и глядеть в небо. Зачем мне бегать по воде за подвижными, как пламя, бурундуками? И как глуп Андрей с его тремя патронами! Он думает, я обиделся: он мне дает два патрона, а первый выстрел за ним. Мне все равно. Мы сели поодаль друг от друга на старые пни. Я стал высвистывать в пустой патрон от карабина, имитируя зов самки. Свист далеко разносился по сквозному лесу. Что же это? Мне странно хорошо, как после долгой болезни. Но вот Андрей покосился в мою сторону со значительным видом. Так и есть: легко, не касаясь земли, скакал маленький желтый зверек. Мы подпустили его близко и с криком кинулись за ним, наступая на хвост ногами. Бурундук взмыл вверх по дубу, повернулся мордочкой вниз, словно спрашивал: что же случилось? Левша Андрей неловко целится, я выпускаю камень из рогатки. Пуля срезает дубовую ветку, мой камень достигает цели: бурундук, вытянувшись, перевернулся несколько раз в воздухе и… упал на землю.

В это время над лесом пронесся гудок парохода.

— Мне пора! — сказал я.

Андрей, ужасно недовольный, говорит:

— Разве это охота!

— У нас контрольная, — сказал я. Мне жаль его — не очень приятно оставаться одному в лесу.

— Три! — вдруг оживился Андрей. — У меня три коробки патронов! Слушай! Это сто пятьдесят штук!

— Пока! — сказал я и пошел. Андрей остался один среди пыльных листьев под черными стволами дубов. Я б не мог остаться один. Прибежал я в школу в мокрых ботинках, вздрагивая при мысли об Андрее: я предал его, он одинок… Родился человек левша, что за беда! Почему мы смеялись над ним?.. Или я думал об Ане и Боло? Бедный юноша, когда он остался один на свете, он выстрелом из ружья покончил с собой.

Ленка встречает меня вопросом:

— Что, пожар, Филипп?

— Нет никакого пожара, — говорю я с удивлением.

— А дым, Филипп?

Над лесами, на той стороне, где делянки, веял слабый дым.

Андрей мог направиться к делянкам… Пожары весной у нас часто случаются.

— Да, пожар, — сказал я тихо. — Куда все подевались?

— Пароход встречают!

Ленка глядела на меня внимательно. Я спросил:

— А ты?

— Я дежурная.

В школе тихо и так светло, как бывает только рано утром весной. Ленка взялась за портфель… Я спросил, на каком языке она думает: по-русски или по-нанайски? Она никак не могла сообразить… Я снял с рубашки паутинку и вынул из-за пазухи мертвого бурундука.

— Ой! — увидала она бурундука.

Мягкий и теплый, он лежал с закрытыми глазами и словно отвечал на нежности Ленки. Мне казалось — это она меня ласкает, и мне хотелось приласкать ее. Она взглянула на меня и вынула из портфеля несколько новых открыток. Ленка раньше собирала конфетные бумажки, теперь открытки. Ее брат живет в Ленинграде, он и присылает ей открытки. В зимние вечера, когда от белой печки веет теплом, тихо говорит радио и внизу по автозимнику нет-нет да и проедет машина — ж-жж, светя фарами далеко по снегу и по окнам домов, я люблю рассматривать эти открытки, разумеется, если рядом Ленка. Она моет посуду, шьет или готовит уроки… Одни картины просты и давно знакомы, как «Золотая осень» Левитана. Уезжая на рыбалку или шатаясь по лесам в поисках винограда, я не один раз с удивлением останавливался перед этой уходящей в глубь леса водой, а вокруг на лугу березки в золотом наряде. И далекие белые облачка всегда оказывались на месте. Картины Шишкина тоже любимые. «Витязь на распутье» Васнецова — это мое чувство Древней Руси: я там жил, или я этот витязь, стройный, бесстрашный… И вдруг какой-то светлый мир — «Московский дворик» Поленова: белая колокольня, церковь с золотом куполов, белый дом и сараи… Во дворе стоит лошадь в упряжке, зеленая трава, дорога и тропинки… Девочка сидит одна, два мальчика что-то нашли в траве, еще мальчик… они такие крохи! Это Москва в 1878 году, а словно все у нас во дворе!

— Вот посмотри, Филипп! — сказала Ленка, взяла звонок и выбежала на улицу. Часто смысл картины, наполняя меня ощущением тревоги или радости, ускользал от меня. Что это — «У балкона. Испанки Леонора и Ампара» Коровина? Или «Демон» Врубеля? В руки мне попалась картина Милле «Собирательницы колосьев», и я, очарованный чистой живописью осеннего поля, трех неказистых женщин, подумал, что и я бы мог так хорошо написать лодку, Дени мою на корме и себя за веслами, лодка выезжает из узкого залива с ивами на широкий плес реки… Осень. На заднем плане стога! На воде узкие желтые листья ив… И все! Или… Я сунул руку под парту — мой портфель тут и ночевал, достал тетрадь и карандаш: убранное картофельное поле, засохшие стебли, картошка с фиолетовым боком, ветка спелой волчьей ягоды — и все! Или… Я побежал по классу: какая идея! Чуть наискосок через весь холст давняя, но не забытая могила с деревянным крестом, с фотографией умершей молодой женщины. Пасмурно. Вокруг лес, но лес не показан, кроме нескольких веток клена с осенними, излучающими свет, листьями. Лицо молодой женщины ясно, оно глядит как бы издалека, оно наполняет светом всю картину, и этот свет создает такое ощущение, словно на картине изображена молодая женщина во весь рост, полная грусти и обаяния, как в картине Нестерова «Портрет дочери». Только это будет могила моей мамы Ани…

С тремя короткими гудками пароход отчалил, и зазвенел звонок Ленки. Она бежала на берег и все звонила, а потом, когда навстречу ей побежали ребятишки, она побежала назад, продолжая звонить, и теперь