Новый год в октябре - Андрей Молчанов

— Не уходи никуда! — сорвался он с места, боясь, что вновь останется один. — Есть не хочу.

— Может, уснешь?

— Я спал, спал! Очень много спал! — крикнул он раздраженным, севшим голосом.

Неудержимо ему вдруг захотелось рассказать ей все. Он отправился на кухню. Встал в дальнем углу, чтобы она не услышала запаха водки.

— Знаешь, — сказал, взвешивая слово за словом. — Там… произошла жуткая вещь…

Она встревоженно обернулась.

— В общем, — испугавшись ее взгляда, промямлил Прошин, — я жил в гостинице… Рядом соседи — муж с женой. Ну… мужик хотел жениться по новой… Так, чтобы без раздела имущества, утопил ее, жену.

— Я думала, с тобой что-то, — сказала Таня облегченно. Прибавила: — Ужас какой. — И протянула ему таблетку: — Выпей. Успокаивающее…

Прошин остолбенело, как загипнотизированный, смотрел на нее. Что-то странное виделось ему в ее лице, голосе, выставленной вперед руке.

Механически взял таблетку, проглотил, позволил напоить себя теплой водой. Потом взахлеб начал что-то рассказывать. Крымские впечатления, анекдоты, вернулся к идиотской истории о негодяе муже, придумывая все новые и новые подробности, пустился в рассуждения вокруг того, как это было, наверное, трудно — убить и что сейчас этот убийца чувствует.

— Леша, — неожиданно перебила она. — Я ведь пришла к тебе насовсем. Я люблю тебя…

Он запнулся. Затем безо всяких мыслей произнес удивившую его самого фразу:

— Меня могут любить либо те, кто знает меня слишком хорошо, либо те, кто знает слишком плохо. А хорошо знаю себя только я сам.

И рассмеялся — уж очень забавно вышло.

Обнял ее, ткнулся щекой ей в плечо. Почувствовал запах больницы, какого-то лекарства. Почему-то всплыло слово: «карболка». Отстранился. Сонно, с трудом сказал:

— Невозможно. Я уже все. Раньше — может быть… теперь… не. Все. Ты прекрасный человек. — Он причмокнул с пьяной сокрушенностью. — Ты… короче, Таня, надо уходить тебе. Ты крупно во мне ошиблась. Какая-то жизнь. Ни черта не ясно. Сплошное издевательство. Ты… — Он оттолкнул ее. — Иди же, иди! Прости только. Не нужна ты мне, понимаешь? Уходи. Не могу уже. Прошу, Танечка, пожалуйста. — Он зажмурил глаза, как от боли. — Что-то… прямо меня… ну не знаю… Пр-ровалитесь вы все!

Прошин не заметил, как она ушла, и еще долго сидел, разговаривая сам с собой.

…Проснулся он одетый, в кресле, с удивительно ясной и свежей головой, в спокойном, даже приподнятом настроении. И вспомнил все. И поразился, ибо не испытал ничего, кроме равнодушного отчуждения перед свершенным. И еще — хотелось жить. Хотелось, как после тяжелой, смертельной болезни, которую одолел и вышел к свету нового, вечного огня.

«Татьяна, — возникла смятенная мысль. — Где она? Постой. Что ты ей наболтал? Пьяная скотина, пижон. Напился до состояния невесомости! Что тут было? A-а, она хотела, ну да».

Он встал, восстанавливая в памяти вчерашнее. И тут же спросил себя: «А если бы проговорился, мог бы убить и Таню?.. Как опасного живого свидетеля? Наверное… мог».

Он горько усмехнулся, посмотрел на телефон и вдруг понял: телефон звонит.

— Леша? — зарокотал в трубке сытый голос Полякова. — Когда прикатил?

— Да только сейчас вошел. Еще не переоделся.

— Ты готов?

— К чему?

— К защите, парень. Пока ты плескался в морской водичке, добрый дядя провернул все дела. Итак, первого сентября прошу вас к барьеру, сэр. А сегодня — ко мне. Пора начинать репетиции. Времени у нас в обрез. А дел до подбородка. Не присесть. Присядешь — хана, захлебнешься. Усек?

— И-есть! — весело откликнулся Прошин. — И-есть, господин генерал! Подготовку к параду начинаем. Сапоги вычищены, мундир выглажен.

— Болтун, — добродушно хмыкнул Поляков. — Как отпуск-то прошел, поведай.

— Командировка.

— Я говорю: как отпуск?

— Замечательно! — сказал Прошин. — Солнце, море, никаких лабораторий, нервотрепок, диссертаций, одна только мысль: подстрелить крупную камбалу. А действительно… что остальное?

— Подстрелил?

— Была возможность, но вот ружьишко, как назло, не захватил…

— Жалеешь?

— Кого?

— Кого-кого… Что не подстрелил…

— Да бог с ней, пусть живет.