Господин Моцарт пробуждается - Ева Баронски

Он снова пошевелил руками в воздухе и тихонько запел, на этот раз остановить слезы не получилось, и они потекли, Анджу вскочила, бросилась к окну, нащупала в пальто мятый носовой платок и стала вытирать глаза, словно стирая события.

Она услышала, что и он встал и сделал шаг к ней, но остановился, так что она не успела почувствовать его тепло.

— Стало быть, ты пришла погрустить со мной. Ну вот, так ты развеселишь меня не намного — я только тем буду счастлив, что смог тебя обнять. Ведь как мне не грустить, если я знаю, что ты несчастна?

— Вольфганг, — выдавила Анджу, — просто это… — и она замолчала. Нет слов, которые можно было сказать ему, это место сковывало движения, словно не безумие, а сама больница отнимала у нее Вольфганга. Она видела перед собой мужчину, вполне здорового, она скучала по нему, хотела быть рядом с ним, ждала его прикосновений — но в то же время понимала, что не знакома с человеком, которого видит. Она подняла глаза, прощаясь, сдернула сумочку со стула и выскользнула из палаты.

В коридоре было пусто и сумеречно, из входного холла доносился шум голосов. Она быстро пошла на звук и была даже рада, чуть не сбив с ног женщину в белом халате.

— Простите, я хотела… поговорить с заведующим.

Врач пожала ей руку.

— Меня зовут Эльвира Гросс. Чем могу быть полезна?

— Я хотела спросить про Вольфганга Мустермана. Вы тут… то есть он сам называет себя Моцартом.

Врач провела Анджу в маленький кабинет и предложила сесть.

— Вы родственница?

— Нет, то есть… я невеста.

— Да? Это прекрасно. Он про вас не говорил.

— Знаете, мы давно с ним не виделись, потому что… поссорились немного. А потом я… не знала, что он у вас, — Анджу разнервничалась от собственных слов. — Вы не могли бы сказать мне, что с ним?

— К сожалению, не имею права, информацию мы предоставляем только родственникам.

Анджу закрыла глаза и схватилась за голову.

— Прошу вас. Я должна… это знать.

— Знаете, сначала — представьтесь, пожалуйста.

— Зоннляйтнер, Анджу Зоннляйтнер.

— Очень рада, что вы пришли, госпожа Зоннляйтнер, потому что до сих пор у нас не было ни малейшей информации о жизни и окружении господина Моцарта.

— Пожалуйста, не надо его так называть. Его фамилия Мустерман.

— Вы правда его невеста?

Анджу молчала, плотно сжав губы.

— Тогда вы должны знать, что он ни в коем случае не Мустерман. И не Паллоустчык.

— И не — кто?

Анджу вдруг почувствовала себя на оползающем краю пропасти, с которого уже сыпались камешки.

— Госпожа Зоннляйтнер, а я-то надеялась, что вы знаете его настоящее имя. Или хотя бы адрес. Есть у него друзья, которые знают больше?

— Может быть, Петр.

— Кто это?

— Поляк, скрипач, у которого он живет. А как же его зовут?

— Если бы можно было поговорить с этим скрипачом, нам бы это очень помогло, госпожа Зоннляйтнер. — Врач что-то записывала на планшете. — Вы не расскажете, давно ли вы знаете господина… ну хорошо, господина Мустермана?

Анджу разглядывала деревянный узор столешницы и отвечала подавленно и еле слышно:

— Наверно, где-то с полгода.

— Так… Он никогда не вел себя странно в вашем присутствии?

Почва ушла из-под ног, гора осыпалась и увлекла ее в пропасть, Анджу закрыла лицо руками, и плечи затряслись от рыданий. Наконец она почувствовала, что кто-то гладит ее по плечу.

— Он… считает себя Моцартом. Он рассказывал мне на полном серьезе, что он Вольфганг Амадей Моцарт, что он умер, а год назад воскрес. Но когда он говорит, то… — Анджу засопела, — сначала я думала, он опять шутит, знаете, он шутит иногда ужасно смешно. Но тут говорил совершенно серьезно… Ну и я… просто не выдержала.

— Это трудно, я знаю. Особенно когда случается неожиданно.

— Спасибо, — Анджу взяла предложенный носовой платок, убрала волосы с лица. — Но скажите хотя бы, эта болезнь — наследственная? Пожалуйста.

Врач молчала, и Анджу посмотрела ей прямо в глаза.

— Вы беременны, да?

Взгляд Анджу затуманился от слез, теперь врач не сводила с нее глаз. Она слышала ее ровное дыхание.

— Такие случаи мы не называем болезнью, госпожа Зоннляйтнер. Ваш друг физически здоров. То, что вы воспринимаете как болезнь, на самом деле — глубокое расстройство личности, результат длительного внутреннего процесса.

— То есть он уже давно жил с этим… расстройством?

— Вероятнее всего, да. И возможно, до сих пор — без проявлений. Представьте себе воздушный шарик, который все время раздувается. А в его случае однажды появился раздражитель, от которого, так сказать, шарик лопнул. Вероятно, это год назад и случилось.

— И что это за раздражитель?

— Лично я предполагаю, что он сравнительно недавно пережил амнезию. Возможно, в результате несчастного случая.

— Вы имеете в виду, он забыл, кто он?

— И не только это. Если верны мои подозрения — он полностью потерял память. То есть в этот момент он забыл, как устроен окружающий мир. Такие случаи очень, очень редки, но тем не менее это бывает.

— А откуда тогда этот бред про Моцарта?

— Ну, я думаю, что ваш друг раньше долгое время исследовал Моцарта, подражал ему, Моцарт был его кумиром. Для музыканта это не так уж и странно. И когда он потерял память, то, сам того не сознавая, осуществил свое желание и придумал новые воспоминания, а тем самым — новую реальность. Так сказать, внутренний мир гения восемнадцатого столетия.

Анджу вспомнила своеобразную речь Вольфганга, поразившую при первой же встрече. Она думала, он нарочно так разговаривает, шутит, а может быть — его воспитывали очень старомодные, допотопные интеллектуалы, этим объяснялось и странное поведение.

— А вы уверены, что он не играет? Не притворяется…

— Уверена. У него, так сказать, аутентичное поведение, как бы парадоксально это ни звучало. Мы это, конечно, проверили.

— А каковы шансы, что он вспомнит, кто он на самом деле?

— Сложно оценить, бывают пациенты, которые живут годами без идентичности, а то и всю жизнь. Иногда нам везет — находятся родственники.

Анджу снова почувствовала ком в горле.

— Значит, он останется здесь еще очень надолго?

— Что вы говорите! Нет, конечно; ради бога, мы сами заинтересованы выписывать пациентов, которые в состоянии жить самостоятельно, в нормальном мире. Но без сопроводительной терапии не обойтись. — Врач помолчала. — Вы не знаете, оставлять ли ребенка, да?

— Да нет, то есть… Если честно, я вообще не знаю, как быть.

— Если хотите моего совета: я убеждена, что ваш друг в состоянии быть хорошим отцом. В данный момент у него