Тата - Валери Перрен

а потом добавила: «Ты знаешь, я тебя люблю. Ты вечно будешь со мной…» – и повесила трубку. Ей было страшно. Я понял это по голосу. Но ничего не сказал. Больше новостей от нее было. Тоже чистое безумие. Мне даже показалось, что звонок мог присниться… Или был чьим-то грубым розыгрышем. Что звонил тот, кто хотел сделать больно нам обоим. А две недели назад ее нашли мертвой. Подумать только – Колетт жила в двухстах метрах от меня… И ни разу не подала знака.

– Похороны состоятся на следующей неделе, в Лионе. Она завещала, чтобы ее кремировали и закопали урну в могилу моих родителей. Информация появится в газетах завтра, но я хотела, чтобы вы узнали первым.

Эме Шовель не отвечает. Смотрит на меня. Он совсем седой, черты лица оплыли. Вид у него ужасно печальный. Я ищу и не нахожу в нем прежнего красавца с великолепной выправкой, каким он представал на фотографиях спортивных журналистов.

– Простите, что спрашиваю прямо в лоб, но… какие отношения вас связывали?

Он печально улыбается и отвечает:

– Я ее любил.

Мы шагаем бок о бок, спрятав носы в теплые шарфы и подняв воротники пальто, огибаем по кругу стадион «Жан-Лавиль». Вокруг никого, ни одной живой души. Разве что рядом витает душа Колетт. Я позвонила и предложила встретиться подальше от центра города, где любопытные сограждане могут задаться вопросом, что делают вместе отставной футболист и кинорежиссерша.

– Колетт часто о вас рассказывала. Она очень гордилась вашей работой. Обожала ваши фильмы. Ходила в «Дантон» на все сеансы. Вечерние, а по воскресеньям – послеобеденные. Если вывешивали афишу какой-нибудь вашей картины, я не сомневался, что увижу Колетт в кинотеатре, и тоже шел смотреть.

Он так взволнован, что последние слова почти шепчет. Мы оба взволнованы. Я знала, что тетя смотрит мои фильмы, но и подумать не могла, что она ходит на все сеансы. Она никак их не комментировала.

Мы бредем все так же молча, я решаюсь взять Эме под руку и физически ощущаю его боль. Моя и его боль сливаются, чтобы дать нам успокоение.

– Я любил ее. Всегда любил. Когда мы встретились, я был нахальным щенком, а она – серьезной молодой женщиной. Я бы не смог подцепить ее и не знал, что люблю. Не понимал, что, если тебе все время хочется быть с одним и тем же человеком, ты его любишь. Я считал, что моей подругой станет первая красавица Гёньона. И уж никак не сапожница на двенадцать лет старше меня… За Колетт Септамбр не ухлестывали: чтобы она вами заинтересовалась, требовалось быть футболистом. Я бы никогда не стал тем, кем стал, без Колетт.

Он надолго умолкает. Дышит на руки, спрашивает:

– Вы живете в ее последнем доме, на Фреден?

– Да.

– Я видел вашу Mehari. Вы там одна?

– Да.

– Нашли ее коллекцию?

– Да. Она все сохранила.

– Может, посмотрим вместе?

– Конечно.

Мы расходимся по машинам, он едет следом, паркуется у дома. В саду, перед самой дверью, вдруг останавливается.

– Она правда умерла в своей постели?

– Да. Во сне.

– Дверь закрыта?

– Дверь? Какая? В комнату? Да.

Он облегченно вздыхает и переступает порог. Обходит комнаты. Застывает в тетиной спальне. В комнате со швейной машинкой я киваю на пластиковый шкаф, где хранится коллекция, подобранная по годам. Эме со слезами на глазах касается ладонью крафтовых обложек.

– У вас есть кофе? – спрашивает он, как в аптеке просят фармацевта продать укрепляющее или улучшающее пищеварение средство.

– Я купила небольшую машину для эспрессо – у тети была только старая кофеварка с фильтрами.

– Вы называли ее тетей?

– Никогда. Только Колетт. А в разговоре с другими называла «тетя Колетт…». Надо же, успела забыть, а вы напомнили.

Мы устроились в гостиной на диванчике. Эме наконец замечает надувной матрас и лежащий на полу чемодан.

– Вот, разбила лагерь… Уезжать будет трудно. Я сделаю вам странное признание, Эме, но… мне нигде не было так хорошо, как здесь. После похорон «закроются скобки», закончится этап, который я никогда не забуду. Если смотреть извне – ничего радостного и духоподъемного нет. Но в жизни – в моей жизни – есть.

Я подхожу к чемодану, открываю крышку и киваю на пронумерованные кассеты:

– На записи № 20 Колетт рассказывает, каким вы были в восемнадцать лет. О том, как вы вечером праздновали ваш день рождения в студии над кафе «Тийе».

Он не отвечает. Не снимает пальто. Как будто собирается уйти. Сбежать. Держит чашку у губ, присутствующий и отсутствующий одновременно. Я чувствую, что его мучают сложившаяся ситуация и воспоминания, этот дом, долгое молчание Колетт, но взглядом он просит продолжать. Легко догадаться, сколько у него вопросов.

– Она оставила для меня кассеты с рассказом о своей жизни. Завещание. Свидетельские показания. Вы знали, что у нее есть этот магнитофон?

Эме молчит, и я продолжаю:

– Он принадлежал мне. Я однажды забыла его, когда уезжала. По неизвестной причине она вдруг решила записывать себя, чтобы поговорить со мной…

– Как-то вечером я пришел к Колетт, услышал ее голос и решил, что она с Бланш… А на самом деле – с вами… мысленно.

– Давно это было?

– Лет пять назад. После женитьбы я всегда шел к ней пешком, в ночи. Никогда днем. Здешние люди слишком болтливы. Как будто им нечем заняться… Подслушивают, подсматривают, караулят.

– Вы с Колетт никогда не расставались?

– Было время, когда я дико на нее злился. Из-за истории с ключом. Мы встречались только поздно вечером. Даже после того, как появилась Бланш.

Он указывает на связку ключей, которую положил на столик у двери:

– Я сохранил дубликат.

Эме только что признался, что они фактически с Колетт были любовниками. Меня так и подмывает спросить, как все было организовано, когда я приезжала на каникулы. Ну как, скажите, как я могла вообразить, что моя добрая тетушка «принимала» мужчину в своей спальне?! Женатого мужчину! Как я могла быть так слепа и глуха к знакам, звукам, запахам? К мужскому шарфу или двум стаканам, забытым на столе. Я, человек кино, чья повседневность питается исключительно визуальными и чувственными наблюдениями!

Эме допивает кофе, замечает мое смятение, встает во весь свой немаленький – 1,88 метра – рост и направляется к чемодану. Он опускается на колени, перебирает кассеты, выхватывает одну и протягивает мне:

– Можно я послушаю?

Не хочу отказывать и вставляю кассету в магнитофон. Эме замирает, услышав голос Колетт, а через несколько секунд просит остановить, растирая ладонью грудь. Я нажимаю на кнопку. Эме бредет в ванную, я