Мои семнадцать... - Леонид Александрович Александров

— Успеешь.

— Дом ведь скоро, Вань! Люди могут увидеть.

— Сиди знай. Тебе не взобраться на свой воз одной.

Дома, у конюшни, они тоже никого уже не застали — одни темные возы в куче. Разведя лошадей по стойлам, он сказал дожидающейся его Оле:

— Завтра пораньше приходи — возы-то надо разгружать.

— Ой, ладно, Ваня, ладно! — ответила она с таким обещанием в голосе, что он вновь вспыхнул и притянул ее к себе. Но целоваться они не стали, постояли, уткнувшись лбами, и пошли по домам.

Иван Васильевич иногда, в минуты полной самооткровенности, думал: будь чудесным образом разрешено людям в одну и ту же минуту рассказать о своей единственной любви — в мире вмиг наступило бы небывалое потепление и растопились все высокогорные ледники, все ледовитые океаны.

Вон сколько прожил он на свете, считай век свой уже прожил, а при одном лишь имени Оля весь загорается. Это какая же такая энергия таится в любви, если она настоящая и единственная!

Единственная, хотя им с Олей и не суждено было…

6

С тех пор и повелось у них: везде, где надо было работать вдвоем, они работали на пару, больше ни с кем. Каждый вечер, расставаясь, жалели, что день был опять таким коротким. И удивительно, будь хоть какая темень, хоть какое безлюдье, больше целоваться они не смели. Что-то большое и очень серьезное встало между ними, не позволяло никакой шалости.

Сначала сверстники и подружки позлословили было вокруг них, но вскоре отстали и примолкли: чистую и светлую любовь ничем и никак не запятнаешь. А иные прямо говорили: «Поженились бы вы, черти хорошие!»

Иногда Иван и сам ловил себя на мысли. «А я впрямь, не жениться ли мне?» — и ощущал в груди нехороший холодок. Он знал, что скоро будет призвал в армию, а еще шла война, многие земляки уже никогда не вернутся домой, да и немало из тех, от кого пока приходят письма-треугольники, не минует такой же участи, так неужели и Олю обрекать на горемычную вдовью судьбу! А что он еще успеет на фронт, Иван почему-то был твердо уверен…

Оле и сейчас жилось трудно. Отца мобилизовали в первый же месяц войны. Письма от него приходили редко и каждый раз с новым обратным адресом. Мать прихварывала, не могла в полную силу работать в колхозе. Так, когда посторожит, когда покашеварит или посидит за штопаньем мешков — на большее ее не хватало. Оля была теперь в семье единственным кормильцем. Войди Иван, круглый сирота без кола без двора, в ту семью зятем-примаком, кто бы посмел попрекнуть его? Но сам-то ты, сам — как осмелишься на такое!

Его призвали в начале марта 1944 года. По наряду райвоенкомата колхоз выделил подводу для доставки призывников до станции, и Оля была кучером. И единственной провожающей рекрута Ивана.

На станции, в ожидании поезда, когда призывникам разрешено было побыть с провожающими, Иван с Олей долго лежали в санях, укрывшись одним тулупом, молча уставившись в звездное небо. Лежали молча, не тревожа в себе непомерную горечь скорой разлуки. Лежали бок о бок, голова к голове, только он подсунул под ее голову руку и приобнял за плечи.

Вдруг Оля позвала его:

— Ва-а-ань…

Он даже вздрогнул:

— Что?!

— А правда, жалко… что не видать нашего месяца… нет его на небе…

Хоть он и сразу понял, о чем это она, но долго собирался с силами, чтобы голос не выдал смятения, боли.

— Скоро, скоро он народится, наш месяц… Ты уж без меня увидишь его.

— Почему без тебя, почему без тебя! — со слезами в голосе вскинулась Оля, приникла к его губам, но не горячечно, не всполошно, как когда-то в самом начале, на том возу с сеном, а очень-очень бережно.

«Вот он какой, прощальный поцелуй!» — подумал Иван, забыв даже прижать к себе Олю.

— Почему без тебя, Ваня!.. Ты там тоже следи. Вот мы с тобой вместе и посмотрим на наш месяц. И свидимся.

— Хорошо, Оля. Хорошо. Так-то мы с тобой частенько сможем видеться. Каждый месяц.

— Товарищи призывники! На построение! — раздался громкий, привычный к военным командам голос с высокого вокзального подъезда. — Кон-чай но-че-вать!

На тихой до этого привокзальной площади разом заскрипели сани, взвился многоголосый женский плач. Оля замерла перед Иваном, будто собралась закричать, а голосу-то и не хватило…

Ох-хо-хо, лучше бы и не вспоминать такое. Через столько-то лет. Но опять же — куда денешь все это?..

Их призыв готовили к ратному делу основательно, неспешно, можно сказать. Распекая нерадивых новобранцев, кадровые командиры-фронтовики так и говорили: «Развели с вами тут детсад, понимаешь! Разве нас так готовили!» Это они имели в виду первые годы войны, когда сразу от станка и плуга уходили на фронт.

Ну а потом, без всякого на то желания с Ивановой стороны, его в числе лучших солдат направили в полковую школу. И вышел он оттуда в звании младшего сержанта, с военной специальностью командира пулеметного отделения. Добро бы, сразу в маршевую роту, так нет, направили в запасной полк готовить солдат нового призыва — желторотиков по-тогдашнему.

А уже весна 1945 года шла…

Но неисповедимы пути солдатские: где-то в конце апреля Ивана с его отделением зачислили в маршевую роту.

— На Берлин! На Берлин! — всю дорогу стучали-напевали колеса вагонов.

Только дорога-то оказалась короткой — оборвалась далеко от Берлина, даже границу не пересекла.

Свернула в Прибалтику и оборвалась. Здесь надо было наводить послевоенный порядок — ликвидировать разрозненные группы гитлеровцев, выкуривать из потайных бункеров «лесных братьев» — фашистских прихвостней, помогать жителям молодых советских республик строить новую жизнь. На то и ушел остальной срок службы Ивана.

Потом уже, вернувшись домой, он узнал, что ребята-земляки, с которыми вместе призывался, успели принять участие и в штурме Берлина, и расколошматить Квантунскую армию, успели украсить свою грудь боевыми наградами. Правда, некоторые успели и голову сложить, но это — особая статья…

7

Странное дело, чужих глаз, что ли, они боялись, Иван с Олей, но письма их были строго деловыми: со мной было то-то и то-то, а у нас вот какие новости — все в таком роде. И только в самом конце: береги себя, милый, милая! И уж обязательное, и уж привычное: целую! Иногда Оля разнообразила: целую тебя бессчетно-бессчетно раз, милый, единственный!

И еще Иван считал обязательным — даже лунный календарь себе составил — ежемесячно, в определенные дни, добавлять в письме: смотрел сейчас на новый народившийся месяц и как бы свиделся с тобой!..

Хотя в солдатской