Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Перестань, Ильяс!

— Ты же сам повел разговор!

— Разговор о деле.

— Но напрашиваются и выводы, не так ли?

Он был рассержен, Кондрашов видел.

— Задето самолюбие начальства! Пивоварову я этого не стал бы говорить, а с тобой мы вместе учились! Тебе говорю все, что думаю. Ты и сам все знаешь. Но чин, должность, они не позволяют…

— А тебе позволяют? — сухо спросил Ильяс. — Что-то ты слишком пристрастен к участку.

— А-а-а! — подхватил Кондрашов. — Понимаю. Исключен из партии, снят с работы, заботами друга определен в должность и, на тебе! — льет помои на голову своего друга! Наживает политический капитал в районном масштабе, как сказал Пивоваров!

Ильяс молчал.

— Стремится снова попасть в партию, выдвинуться, занять положение! Настроил райком, завел муть в тресте. Не пора ли остановить строптивого энтузиаста?.. Нет, Ильяс, капитал мне не нужен! Обойдусь. Не тот товар дамба и поселок, чтобы нажить на них славу.

— Так сиди и работай! — громко, почти выкрикнул Ильяс. — Какого черта тебе надо? Сиди и работай! Никто тебя не тронет.

— Но ты же сам видишь…

— Ничего я не вижу! — перебил Ильяс. Жесткие волосы его торчали. — Есть объект, есть план — и конец! Копни любое строительство, везде найдутся недостатки, прорехи. Но не кричат же все, как ты! Я тебя защищал, но и у меня кончается терпение. Если не поймешь, не перестанешь ерепениться, на мою поддержку больше не рассчитывай.

Вот оно как! Значит, как говорят: молчи громче.

Кондрашов посмотрел на Елес. Подавил вздох. С прорвавшимся сожалением проговорил:

— За прошлое — спасибо, а на будущее… Готовь приказ: за отказ от перехода на работу в трест освободить Кондрашова. И не надо пришивать мне пьянки на участке, самовольное рытье могильников, это не работает. Старо.

Ильяс торопливо натянул носки, надел ботинки. Поднялся:

— Пойдем.

— Я не договорил, — остановил его Кондрашов. — Сам уйду. По собственному желанию. Не нужен — не надо!

Ильяс упрямо посмотрел на него: шутит?

— Сам уйду. Возьмешь мое заявление с собой.

Ему до боли захотелось домой, к семье. Зачем мотать нервы, печься на диком солнце! Никому ничего не надо! Он не собирался уходить, но коль на то подталкивают, пусть будет так.

— Если… если ты так решил, — заговорил Ильяс, но больше ничего не сказал.

Они молча пошли назад. Трава уже сгорела от зноя, сухие желтые иглы с хрустом ломались под подошвами. Высоко в небе одиноко парил ястреб, высматривая добычу.

У поворота на дамбу Ильяс напомнил:

— Бульдозер не забудь вытащить.

— Когда спадет паводок, — буркнул Кондрашов.

— Затянет илом…

— Мотор на поверхности, гусеницам ничего не будет.

Еще помолчали.

Снова Ильяс сказал:

— Зря ты воду в котловину спустил. Археологи там копать хотели.

— Хватит им наверху работы.

И опять молчали, пока подымались на дамбу, шли по изрытым машинами площадям четвертого и пятого пикетов. Солнце пекло нещадно, было не менее сорока пяти градусов. Тишина стояла одуряющая. Гул машин возникал и тут же глох, не способный пробить, разрушить оцепенение умирающей от зноя земли.

— Завтра приезжай в трест, — сказал Ильяс.

Ему хотелось хоть немного рассеять неприязнь, вызванную разговором на берегу. Ведь что бы ни случилось, но они останутся людьми, будут где-то встречаться.

— Высоковольтный провод получили, — к чему-то сказал Ильяс. Он нужен на участке для линии электропередачи, но Кондрашову это теперь уже было ни к чему.

Конечно, Ильяс мог многое сделать, если бы сразу встал на сторону Кондрашова. Но тогда надо было бы спорить с Пивоваровым. Делать представление в главк. Утрясать в министерстве. И трудно сказать, как бы оно все образовалось.

— Ты подумай, Владимир, о работе в тресте. Хуже не будет.

— Думал уже, — ответил Кондрашов.

— Посоветуйся с семьей.

Кондрашов не ответил.

Еремин сваливал бетон. Опустил кузов, отъехал, вылез из кабины. Подошел. Остановился, широко расставив ноги:

— Дышать нечем!.. Как там, идет вода? — кивнул в сторону отвода.

— Идет, — хмуро ответил Кондрашов. — Бороду остриги.

— Понятно, — тихо сказал Еремин и быстро пошел к машине: не вовремя сунулся с вопросом, что-то начальник расстроен.

— Как он работает? — спросил Ильяс, показывая на Еремина.

— Хорошо.

— Из бывших уголовников.

— Еремин? — удивленно переспросил Кондрашов. Он слышал впервые.

— Ты плохо знаешь своих людей, — заметил Ильяс.

— Я их знаю. И если надо, за Еремина поручусь без раздумий.

— Вот как?

Расстались они холодно, хотя каждый сожалел в душе, что все получилось плохо: рассорились, первый раз, прощаясь, не подали друг другу руки. Пусть бы было что-то личное, тогда другое дело, ссору легче объяснить. Но работа — тоже жизнь человека!

Как посмотрит жена, что подумают другие, если он подаст заявление и уйдет, по собственному желанию? Скажет, что в Елесе было трудно? Но трудно везде, даже за пишущей машинкой в приемной любого учреждения! Любая работа не отдых. Скажет, что он не гидротехник, а строится дамба, водохранилища, нужен специалист. Зачем же он брался за незнакомое дело? Или честно: не сработался с начальством, ушел? Тоже плохо. Не сработался с Балясовым, не сработался с Пивоваровым, какого же тебе еще надо начальника? Золотого, который бы не ругался, не спорил, шел на поводу, был бы безликим? Таких нет. И от них мало проку, если б они и были.

Честность хороша, необходима. Но он отчетливо представлял будущий разговор с женой:

— Ушел сам, Саша. Пусть строит кто-нибудь другой.

— И ты считаешь себя правым?

— Что же мне оставалось делать?

— То, что будет делать другой!

— Но я не могу так! Я же вижу, что можно изменить.

— Ты стал неуживчивым. Раньше ты не был таким…

Раньше! Когда это было? Неужели года не прошло после этого «раньше»? Да, скоро год. Каким он показался долгим, словно вобрал в себя целое десятилетие!

Значит, сдался, товарищ Кондрашов, поднял руки! Вот так. Со стороны глядеть на борьбу других, подсказывать и советовать куда проще. Быстро ты выдохся, бывший член партии товарищ Кондрашов. Пороху маловато. И мало бит был раньше, до исключения, не привык ни к бою, не к обороне. Больше хвалили, в президиумы выбирали, в разные комиссии, приучили к лавровым венкам. Думал, что так всю жизнь будет. Раньше бы тебя надо было веником похлестать.

Отчего Ильяс не отдал приказа? И не взял у Кондрашова заявление об увольнении! Значит, завтра ехать в трест… ехать в трест, класть голову под топор. Добровольно… по собственному желанию. Вот ведь, черт подери, как получается!

В райком съездить, сказать, что он уходит? Заварил