Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Что же будет с мальчиком?

Макаров почему-то не думал о том, что сам расстался с прежней семьей.

„Ценность жизни“ Дюринга, „Капитал“ Маркса, „Персифаль“ Вагнера неумолимо влекли Европу от Шопенгауэра к Дарвину. И Ницше объявил мораль биологическим феноменом.

Кто он был, сверхчеловек? Романтизированный Заратустра? Белокурая бестия? Пролетарий, которому нечего терять?

Девятнадцатый век подходил к концу. А сверхчеловек все еще неясно маячил перед воспаленным взором. Он еще не очистился по Гегелю и не произошел по Дарвину. Он был где-то — везде и нигде. Он был сладостной целью, которой век не достиг. Век угасал, оставляя достижение возвышенной цели своему преемнику. Девятнадцатый век уходил бурно, гремя симфониями надежд. Он не знал, не мог знать и не должен был знать, что цель его превратится в бесконечное средство ее достижения…»

Макаров чувствовал, что силы его уходят. Зачем это все, кому это все, если Лаура повезла мальчика?

Дверной звонок вверг его в беспомощное недоумение. Почему она звонит? У нее же — ключ.

Он встал и медленно, оттягивая развязку, пошел открывать.

Это была не Лаура. Это был Иванов. Макаров рассмеялся громко, болезненно.

— Что с вами? — удивился Иванов.

— Чем вам не угодил этот век? — набросился на него Макаров, едва дав войти. — Век этот сколочен в девятнадцатом, из хороших досок!.. Как гроб!..

— Идите к черту, — сказал Иванов, — вы одурели от своих лекций! Где Лаура?

Макаров взял его под локоть, повел к себе:

— Людвиг Фейербах — конец немецкой философии… Отчего конец? Ответ на вопрос дал, как ни странно, Ницше. Бог умер, сказал Ницше, ждите сверхчеловека. Заратустра знал, что говорил… К тому же Штирнер обрадовал — Я сам Бог! Бог внутри нас. Но радость была призрачна — стали искать, не нашли…

— Да отстаньте вы от меня! — дернулся Иванов.— Вы похожи на пифию, бормочете сквозь дым пророчества…

— А? Верно, верно… Это я — так просто… Я не пророчу — бессмысленно… Бог не умер, Иван Егорович, нет, не умер. Садитесь. Бог уехал. И оставил за себя шутов гороховых… Помните — Грозный оставлял на троне какого-нибудь Бекбулатовича? В шутку. А сам — на охоту или в монастырь — помолиться… Бог уехал в начале девятнадцатого века. Наш век сколачивали материалисты — славные плотники… Сколачивали — радовались.

— Слушайте, по-моему, вы сошли с ума…

— Нет-нет, Иван Егорович! Это очень интересно! Девятнадцатый век создал теории, которые растлили человечество своей популярной понятностью! Смотрите! Человек — от обезьяны! (Загнул мизинец.) Ясно! Бога нет — все химия! (Загнул безымянный.) Ясно! Собственность-воровство! (Загнул средний.) Ясно! Обнищание пролетариата! (Загнул указательный.) Ясно! Для России это был клад! — закричал Макаров, размахивая перед Ивановым кулаком с отставленным большим пальцем. — И вы знаете почему?

— Ну — почему? — спросил Иванов, стараясь понять причину истерики Макарова.

— Это — от постоянной привычки ведать добро и зло, — неожиданно тихо сказал Макаров и, охватив голову руками, упер локти в стол. — Мы всегда судили всех и никогда не оглядывались на самих себя… Толстой, например, объяснял американские недостатки тем, что у них — представительная система… И мы тоже возмущаемся, что в самом центре Чикаго — бойни! Почему нас тревожат расположения чикагских боен и не тревожат собственные очереди за колбасою — это историческая загадка… Мы требуем, чтобы другие жили лучше, чем живут, иначе, чем живут… Мы не обращаем внимания на то, как живем сами… Как будто все вокруг в чем-то обязались перед нами и не выполняют своих обещаний… Мистика!..

— А когда был Бог, — усмехнулся Иванов, — не было мистики?

Макаров улыбнулся робко:

— Мистика без Бога самоцельна, Иван Егорович. Она сама себя держит, мы не сверхчеловеки, мы — Бекбулатовичи, царствие наше с утра до вечера…

— А вдруг вернется и — на кол?.

— Бог? Бог — нет… Не Его методология… Не опасайтесь…

Лаура появилась внезапно — ни Макаров, ни Иванов не услышали даже шороха, когда она отпирала дверь.

Она бросилась к мужу, но вдруг, увидав брата, резко повернулась, скользнула ковром по паркету — Иван сам не понял, как успел вскочить и подхватить ее, чтоб она не упала.

— Ва-ни-чка! — затряслась рыданием Лаура, обхватив брата сильно, непривычно. — Ва-ни-чка! Он за-го-во-рил!

Иванов вмиг почувствовал легкость, сообразив, что говорить с Каблуковым, как настаивала Юлия Семеновна, о немоте племянника не надо будет.

— Кто заговорил? — спросил он машинально, радуясь облегчению.

— Ты дурак! — брызгалась счастливыми слезами Лаура. — Боже мой! Он заговорил!

Иванов, собственно, прибыл, чтобы, как стали говорить, «быть готовым к беседе», когда высокопоставленный кореш вдруг призовет его. Анна сказала — поговори о Николке, если мать настаивает. Все это было глупо, все знали, что — глупо, но — надежда окрыляет и глупость.

Лаура, отпрянув от брата, обнимала Макарова нежно, тихо, как будто вмиг переменилась:

— Василий… Дорогой мой… Он заговорил… Все — в прошлом… Все…

Макаров гладил ее по спине. Нижняя губа его дрожала. Иванов подумал — надо уходить. У них было что-то еще, о чем он не знает и не должен знать.

Мальчик смотрел на все спокойно и грыз ноготь мизинца.

— Будешь грызть ногти, — сказал ему Иванов, — оторву уши.

— Не оторвешь, — сказал мальчик.

— Смотри на него! А ты действительно оратор! А ну, скажи еще что-нибудь!

— Не хочу, — сказал мальчик и ушел.

71

Чернецкий уехал в Крым освежиться, отдохнуть. На недельку.

Наталья знала, что у него в Ялте — любовница, инструктор или заведующая отделом горкома, Она никогда не видала ее, не знала, как зовут (врала самой себе, что не знает), но телефон «этой твари» был у нее записан.

Чернецкий уехал на аэродром, но часа через два Наталье позвонили и сказали, что ждут его завтра к десяти часам утра.

— Хорошо, — сказала Наталья Дмитриевна и тотчас заказала срочно Ялту.

Беззаботный южный голос ответил вальяжно:

— Аллоу?

— Слушай, — приказала Наталья Дмитриевна, — завтра в десять утра ему нужно быть на Старой площади…

Трубка на том конце задышала напряженно, испуганно.

— Ты что — оглохла? — спросил Наталья Дмитриевна. — Он сейчас в воздухе. Садись на такси и давай — в Симферополь, на аэродром. Посадишь его на обратный рейс. Мигом! И скажи ему, чтоб отдал тебе за такси в оба конца!

И положила трубку.

Чернецкий прилетел назад в Москву только в три часа