Какого года любовь - Холли Уильямс

Хлопок по плечу последовал несколько недель спустя, когда Вай в ночном клубе стояла в очереди в туалет.

– Эй, ты ведь с моего курса?

– Да. Привет.

Мэл стояла, перенеся весь вес на левое бедро, скрестив руки на груди, и выглядела скучающей.

– Я Мэл.

Я знаю, чуть не сказала Вай.

– Я Вай.

– Боже, как приятно слышать кого‐то, кто не говорит так, будто он жует сливу. И как ты все это находишь? Курс и все такое? – Раскосые глаза Мэл оценивающе прищурились, а голос был низким; казалось, ее уверенность исходит из глубин ее живота.

– Да… да все в порядке. – Вай сглотнула. – Но, похоже, из лекций процентов этак семьдесят пять пролетает мимо меня. И я не ожидала, что будет так много о Фрейде. И… о пенисах.

Это была унылая правда. Вай выбрала английскую филологию, потому что, на ее взгляд, предельно очевидно, о чем речь в романе или стихотворении. Но преподаватели их оказались как сдвинуты на том, чтобы всюду и во всем раскопать темные и путаные побуждения, а затем прикрыть найденное сухой, скучной и непонятной “теорией”.

Мэл хмыкнула одобрительно.

– Вот я никаким пенисам не завидую! На кой хрен мне пенис? Блевотина! – рассмеялась она.

Похоже было на то, что Вай прошла испытание. Мэл достала сигареты, прикурила две и одну протянула с приподнятой бровью, в которой было скорей ожидание, чем вопрос. Вай, до того не курившая, сигарету приняла – так был положен зачин вредной привычке и крепкой дружбе.

Это напомнило Вай о том, что, пожалуй, самое время сходить кое‐куда.

– Мне в туалет, – крикнула она в ухо Мэл.

– Мм, да, и мне тоже.

– Мы идем пописать, – крикнула Вай Элберту, чувствуя, как Мэл с сомнением на нее смотрит.

– Валяйте. Но вообще‐то и я с вами, – Элберт знал, что как только эта девушка уйдет, он, может, увидит ее через пять минут, а может, и никогда не увидит.

Они пробирались в толпе, чем ближе к сцене, тем ярче освещенные прожекторами. Лазер мотался вверх-вниз, кромсая тела красными и зелеными линиями.

У Вай сердце упало, когда она увидела очередь к переносным туалетным кабинкам.

– Какая разница, к этому времени там все равно уже гадость, – сказал Элберт.

– Да к черту это, я просто пойду в кусты. – Мэл тронулась с места.

– Мэл!

Та обернулась и застонала, поймав взгляд Вай, вздернувшей подбородок.

– Ладно.

Элберт, пожав плечами, подумал, не слишком ли Вай зажата. Но, по крайней мере, он сразу ее найдет.

Они так и стояли еще в очереди, когда он вернулся. Он присоединился к ним и стал сворачивать сигаретки, одну из которых Вай спокойно покуривала, пока Мэл весело потрошила его, откуда он родом, чем занимается и с чего это бросил юрфак Лондонской школы экономики и перебрался в сквот.

– Да осточертело – и что за охота представлять закон? Уж лучше я буду представлять хаос. Особенно тут, в этой стране, в каком гребаном она сейчас виде. – Губы Мэл презрительно искривились, и Вай видела, что этот Бес ее убедил. Этот Элберт.

– Да, именно. Я как раз понял, что не хочу быть на стороне истеблишмента, понимаешь?

– Аминь.

Наконец достоявшись, Вай кинулась в кабинку. Пластиковая дверь захлопывалась неплотно. Зависнув над уже полной дырой, пытаясь выдавить из себя хоть каплю, Вай забеспокоилась вдруг, как бы не получилось, что к тому времени, когда она выйдет, Элберт предпочтет Мэл.

Вай вытащила тампон, бросила его в дырку. У нее был еще один запасной в лифчике, и, теребя пальцами бумажную упаковку, Вай поняла, что надо очень сильно сосредоточиться на том, чтобы вскрыть ее, не шлепнувшись носом в пол. Всунув новый, она вздохнула всей грудью, настраивая себя на возвращение в мир, и пожалела об этом.

Вовне, в леденящем воздухе показалось, что мерцающий золотой свет обосновался повсюду, очертив края и границы всего и вся. Элберт был красив, Мэл, это очевидно, была красива, Амит нашел их и оживленно что‐то рассказывал, его тонкие запястья летали в воздухе, и он был красив тоже. Что‐то всколыхнулось внутри нее, и ноги стали непрочно держать, когда она пошла к ним по прямой, только что не спотыкаясь в своих массивных кроссовках.

– Привет. – Ей не нужно было говорить ничего больше.

– Привет. – Элберт посмотрел ей прямо в глаза. Бесстрашно. Он хотел пробраться ей прямо в сердце, правда, и все дела.

Мэл цинично вскинула брови, глядя на них двоих, как они стояли там, бездумно улыбаясь друг другу, но и она улыбалась.

Некоторое время все стояли кружком, как‐то удивительно увлеченно обсуждая новую работу Амита, он теперь администратор в совете, тонкости столовской политики и каково это, жить в Лондоне и устроиться на работу. И Элберт перестал пыжиться, чтобы понравиться Вай.

Они все слушали – по‐настоящему слушали, – как он рассорился со своим отцом, тем самым Гарольдом Бринкхерстом, членом парламента от консерваторов, идейным вдохновителем решения Тэтчер об истреблении профсоюзов. Вдумчиво слушали, какие ожидания на него, Элберта, возлагались и как они, эти ожидания, рухнули, когда он встретил в универе человека совсем другого пошиба и понял, что все это чушь собачья и не хочет он так жить, ни за что.

“Радикализация” Элберта, как любил называть это Гарольд, произошла быстро. К Рождеству своего первого срока в Лондонской школе экономики Элберт находил дыры в заявлениях, которые отец с маху делал насчет приватизации и либерализации рынка; к Пасхе он уже спорил с ним о налогообложении. К концу лета, проведенного в основном в Уэйкфилде у Грегси, который отправился изучать политику, наглядевшись на то, как бастуют месяц за месяцем его отец и дядя, Элберт объявил с жаром, что изучением права он заниматься не будет. Что теперь он принципиальный противник истеблишмента – и отказывается от грязных карманных денет, которые ему выдают.

– Члены правящего класса, эта элита долбаная… они не хотят – искренне не хотят – того, что хорошо для этой страны и ее народа, – вещал Элберт группке, поглядывая одним глазом на Вай, на то, как она реагирует. – Они просто хотят втайне сохранить все богатство для себя и таких, как они. И я знаю, что я – часть этого мира, но я просто… я просто не хочу быть как они, потому что какой смысл?

– Точно-точно, – отвечали ему хором, и хотя Вай и Мэл над такими парнями, как Элберт, в универе смеялись, сейчас они кивали так, будто