Жилец - Владимир Михайлович Скрипник

— Ты совсем не говоришь о поэзии. Перестал писать?

— Нет, наоборот, много пишу особенно хорошо пишется после глея, наверное, отчасти это причина, почему меня сюда тянет.

Дод задумчиво посмотрел на меня:

— Я понимаю, что мы видим разное и то, что вижу я пытаюсь перенести на холст, а что видишь ты, я не знаю, хотя мне очень интересно.

Я молча пожал плечами.

— Не хочешь говорить?

— Я просто не сумею выразить это словами, может, когда-нибудь напишу, но сейчас не готов.

Мы замолчали, потом Дод попросил:

— Прочти что-нибудь свое, сдаётся, ты мне обещал.

— Ладно, слушай.

Я к этому давно готовился, не было подходящего случая, подобрал стихотворение, на мой взгляд, достаточно зрелое по содержанию, а в его поэтических достоинствах я не сомневался. Это было стихотворение о Сталине, написанное мной после развенчания культа личности. В стихотворении говорилось о моем отношении к этому, как я только потом понял, выдающемуся человеку, сыгравшему значительную роль в судьбах не только российского народа, но и всего человечества. А тогда я о Сталине думал, как о преступнике, виновном в смерти сотен тысяч, в основном, ни в чем неповинных людей, и что характерно, относился я к нему шутовски, как бы панибратски и покровительственно, без страха, как к умершему некогда грозному тигру, которого можно дергать и за хвост, и за усы. Начиналось стихотворение словами: «Нет, был усатый обаяшка». Я прочел весь текст с чувством собственной значимости и умолк, ожидая реакции в превосходных степенях. Дод молчал. Слегка подрагивающие пальцы, державшие дымящуюся папиросу, выдавали его сдерживаемое волнение. Пауза затянулась. Я был в недоумении. Дод явно подбирал слова, и судя по всему, не знал, с чего начать. Наконец откашлявшись, не глядя на меня, хрипловатым голосом он произнес:

— Ты читал, а я вспоминал свою прошлую жизнь, и не только свою, но и моих товарищей, моих фронтовых друзей, многие из которых не дожили не то что до сегодняшнего дня, но даже до Победы. Для всех нас «Сталин» означало не только имя конкретного человека-вождя, нет, это была новая невиданная доселе жизнь справедливая для всех трудящихся, жизнь в которую мы искренне верили, за которую готовы были платить любую цену, вплоть до собственной жизни. А когда шли в бой, из которого многие знали, что не вернутся, мы шли со словами: «За Родину, за Сталина!» Я говорю «мы», потому что эти слова я сам кричал всем сердцем, кричал несколько раз и с этими словами однажды упал подкошенный пулеметной очередью. И я хочу, чтобы ты поверил и понял, если бы сейчас я вернулся туда, все повторилось бы, как тогда, и кричал бы, и был бы подкошен… Мне трудно оценивать поэтическую сторону твоего стихотворения, но твой «обаяшка» для меня, как сигнал: «нас всех ведут не туда и изменить этот обреченный неправильный путь, исправить мы уже не сможем никогда.

Я молча слушал этот, как мне тогда казалось, простенький по смыслу монолог человека, прожившего, по-видимому, неправильную жизнь преклонявшись перед ложными идеалами, и теперь неосознанно оправдывающегося перед самим собой, не признавая свои заблуждения. Я не стал ни спорить, ни возражать, мне было искренне жаль этого очень хорошего человека. Прошли годы, и я понял, что заблуждающимся был я, а не он, и с неправильным путем я тоже разобрался. Потом это свое сталинское стихотворение я старался забыть, но оно не забывалось, давало о себе знать. Уже давно ушел в мир иной Дод, а мне по-прежнему стыдно перед ним за своего «обаяшку». В тот вечер с глея мы спускались молча, я про себя продолжал диалог, находил все новые и новые весомые аргументы, о вот о чем думал Дод, я не знал. Расстались холодно, казалось стали дальше друг от друга. Впрочем, в дальнейшем мы никогда не обращались к теме Сталина.

На следующий вечер Дод поинтересовался моими планами после окончания школы, я ответил, что буду поступать в горный техникум. Дод искренне удивился.

— Как же так? А поэзия? Я уверен был, что ты будешь поступать в Литературный институт.

— А зачем? — спросил я, хотя заранее знал ответ.

— А ты, наверное, считаешь, что поэту нечему учиться? — вопросом на вопрос ответил Дод.

— Я считаю, что поэт должен чувствовать жизнь и не просто понимать, а, пропуская ее через себя, переосмысливать ее сердцем, а вопросы теории и практики стихосложения для настоящего поэта имеют третьестепенное значение. Главное, передать словами голос души, а поэтикой и другими литературными дисциплинами пусть занимаются ученые и критики.

— Ты прав, но только отчасти. Весь мир развивается, по большому счету, по пути прогресса, постепенно поднимаясь вверх по лестнице совершенства, от низшей ступени к более высокой, это требует огромных усилий и человеку невозможно достичь каких-то высот без опоры на знания и умения предшественников, а иначе приходилось бы каждый раз начинать, практически, с нуля и где бы он сейчас был? А чтобы пользоваться накопленным опытом и знаниями, необходимо учиться и другого пути просто не существует. Это всеобщий универсальный принцип, он распространяется на все сферы человеческой деятельности, в том числе и на литературу. Сравни наскальные рисунки древнего человека, например с «Джокондой» Леонардо да Винчи и ты все поймешь.

— В отношении живописи я согласен, а в отношении поэзии думаю, что это не так.

Дод замолчал, пил мелкими глотками вино, дымил папиросой и о чем-то думал, через какое-то время нарушил затянувшееся молчание:

— То, что ты сказал, трудно оспаривать, да, наверное, и незачем, но я вот на что хочу обратить внимание. Безусловно, тебе известно выражение, суть которого сводится к следующему: «Нельзя жить в обществе, не учитывая его законы». Другими словами, любое структурированное сообщество не может существовать без определенных правил, это могут быть зафиксированные на бумаге законы, а могут быть неписанные, и если ты их не соблюдаешь, то в этом обществе ты никто и зовут тебя никак. Вот,