Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

Теперь все выглядело проще. Татьяна оказалась в ее доме — изгнанная Дарьей Ивановной, потерявшая подруг на работе. Почти одинокая. Но еще более опасная своим одиночеством.

— Не пересоли, сестра, — снова напомнил пресвитер, когда Александра Тимофеевна с радостью рассказала ему: «Сидит в моем доме, голубка, бери голыми руками».

Как было бы хорошо теперь снова свести Татьяну с Полиной! Старые соседки, почти подруги, есть о чем поговорить. Но рассказ Татьяны расстроил Александру Тимофеевну. Она сумела не выдать особой заинтересованности и, расспрашивая, комментировала ответы чрезвычайно осторожно.

— Здорова, значит. По времени положено выздороветь, коли дело на поправку наметилось. Брат Николай частенько навещает ее?

— Не знаю.

— Не спрашивала?

— Она говорила: ходит.

— Надо ходить. Я ведь брата Николая почти силком первый раз отправила. Не к чужому человеку, к своему: надо ходить. Так что со школой-то говоришь, Ефимовна?

— Насчет Нади.

— Господи! Куда они ее отдадут, девочка совсем неразвитая.

— Она уже несколько букв знает, — возразила Татьяна, вспомнив, как недавно Надя еще неумело вывела на листке: «Мама».

— Знает, знает, — подтвердила Александра Тимофеевна. — Витя научил. Он с ней любит заниматься. И Маня. Маня у меня очень добрая.

— Да, она хорошая. Ласковая, — согласилась Татьяна.

— Не поняла я, — словно вспомнила Александра Тимофеевна, — что ты, Ефимовна, про отъезд сказала? Какую-то новую штуку придумал брат Николай!

— Уехать будто бы собираются.

— И куда же намерены?

— Она не сказала.

— Интересно! Вдвоем!

— Да.

— Что же, каждый своим умом мыслит! Только вряд ли соберутся. Уехать не вопрос, да кто ждет, куда голову приклонить на чужом месте. Хороших людей не встретишь на каждом углу.

— Так он и работу уже подыскал, — бездумно выдавала Татьяна чужую тайну. — И квартиру присмотрел.

— В нашем городе или на стороне?

— Не знаю.

— Поди на заводе где. Не думает, совсем не думает человек о себе! Сорвется с места, помается, снова придет, просить будет: помогите. Помню, приехал сюда: разут, раздет. Всем миром его до ума доводили.

— Из тюрьмы не запасешься одеждой.

Александра Тимофеевна посмотрела с удивлением:

— Что ли в тюрьме он был? — спросила почти шепотом. — Не зна-ала! Поди ка ты, а! Ты-то откуда, Ефимовна, прослышала?

Татьяна поняла, что ей совсем не следовало говорить о прошлом Дугина, но, в свою очередь, тоже удивилась: неужели Александра Тимофеевна не знает, что Николай Михайлович был в плену, отбывал срок в лагере. Или притворяется, скрывает его? И сослалась на Дарью Ивановну, будто бы она как-то говорила, ведь Дарья Ивановна давно живет здесь, всех наперечет помнит.

— Значит, на комбинат решает брат Николай направиться, — она с первой минуты, как Татьяна переступила порог дома, умышленно называла всех: «брат Николай» или «сестра Ольга», чтобы приучить Татьяну к непривычному для нее обращению. — Там, конечно, дадут квартиру на комбинате. Строят все, строят, конца не видно.

— Не знаю.

— А ты расспроси его, Ефимовна. Не то, что по просьбе от меня, а сама. Обо мне не поминай, мы с братом Николаем немножко не в мире.

— Что же так?

— Да по своим делам, — отмахнулась она. — По пустякам, можно сказать.

Вскоре после этого разговора пришел Виктор. Рассказывая ему о здоровье «сестры Полины», Александра Тимофеевна снова заставила Татьяну повторить почти все, главным образом о предполагаемом отъезде Дугина. При этом она подсказала возможные места, где Дугин сможет найти и работу и квартиру, и, кажется, обиделась, что Татьяна ничего не добавила к ранее сказанному.

С переходом на новую квартиру к Татьяне снова вернулась радость. Началось с того, что начальник отдела кадров при встрече в цехе поздоровался, спросил, как идут дела, и пообещал с возвращением из отпуска Дударевой поставить Татьяну к самой лучшей ткачихе. Затем ей пришло письмо от Варвары Петровны. Лично. Его принесла секретарь директора и подала у всех на виду. Письмо вызвало интерес даже у Насти Свистелкиной, хотя Настя по-прежнему все время старалась не замечать Татьяну.

— От Варвары Петровны? — спросила Настя, не скрывая удивления.

— Да. Вот адрес обратный: Иваново. Смотри.

— Лично тебе?

— Читай: «Татьяне Высотиной. Лично». — Гордая радость шептала на ухо: дай ей конверт в руки, пусть подержит; сейчас она пойдет к Клавдии, расскажет.

Разве можно дотерпеть, дождаться конца смены с таким письмом в кармане — сил не хватит. Татьяна отошла в сторону, разорвала конверт.

«Не ждала ты, видать, Татьяна, свет Ефимовна, от меня письма, а я о тебе не забыла. Давно собиралась черкнуть пару строк. Как ты там? Ругаешься, поди, с Клавдией, с Настей. Не надо. Они хорошие девчата. Опять я часто о тебе думаю, баба. Сюда бы тебя, в Иваново! Вот где люди умеют работать! А люди-то какие — золотые! Третьего дня приезжала к нам Валентина Ивановна Гаганова. Готовились как к празднику. А она — такая же, как и мы, простая женщина. Послушала бы ты ее — одно удовольствие…»

— В гости приглашает?

Татьяна обернулась. Насте определенно хотелось узнать, что пишет Татьяне Варвара Петровна.

— Приглашает!

— Не ври!

— Послушай. «Очень часто я о тебе думаю… Сюда бы тебя, в Иваново!» Ясно? С Гагановой встречалась!

— Неужели?

— Вот, могу прочесть.

Вполовину меньше показались ей все прошлые обиды, когда Татьяна дочитала письмо и принялась за работу. Не только не забыла ее Варвара Петровна, а велела держаться, «не вешать носа». Все наладится, все войдет в колею. Она чувствовала на себе завистливый взгляд ученицы Агнессы и радовалась, что сумела ей отомстить. Ей хотелось прочесть письмо вслух — всем! — пусть не воображают, что Татьяна хуже их.

3

— Вам будет неплохо у нас, Татьяна Ефимовна, — сказал Виктор, захлопывая дверку машины. — Мать у меня добрая.

— Очень добрая.

— Правда, религиозная, но это ее дело.

— Если ей хочется верить в бога, пусть верит.

— Вот именно.

— А ты, Виктор, тоже веришь?

— Да, — ответил он слишком просто, будто его спрашивали о чем-то далеко не существенном, вроде: «Ты любишь зиму?» Так просто отвечают люди, глубоко убежденные в чем-либо.

— И давно веришь?

Он посмотрел на нее с удивлением:

— Всегда.

— Ты совсем не похож на верующего! — рассмеялась Татьяна. — Такой, как все.

— А каким я должен быть? — он нажал на стартер, стал прогревать мотор.

— Не знаю. Я всегда думала, что верующие — старики и старухи. Им это как-то больше подходит.

Машина плавно тронулась.