Вечный странник, или Падение Константинополя - Льюис Уоллес

Ситуация, представившаяся глазам читателя, стоит того, чтобы немного помедлить, — хотя бы даже ради того, чтобы запечатлеть ее в памяти.

Константин и Магомет, которым вскоре предстояло сойтись на поле битвы, оказались лицом к лицу, оба влюблены в одну и ту же женщину. Положение безусловно романтическое, но есть в нем и дополнительное обстоятельство. Одному из них грозит опасность.

Нам, разумеется, известно, что Абу-Обейда, Поющий шейх, — это принц Магомет под чужой личиной; мы также знаем, что принц — наследник султана Мурада, человека весьма пожилого, который в любой момент может покинуть как свой трон, так и этот мир. Вообразите, что будет, если этого безрассудного любителя приключений — а такое определение подходит нашему юноше, вне зависимости от его ранга, — выведут на чистую воду и раскроют его тайну императору. О последствиях разоблачения можно только догадываться.

Во-первых, принцу придется приложить немало усилий, чтобы объяснить свое присутствие в Терапии. Да, он может сослаться на приглашение княжны Ирины. Однако судьей его будет его соперник, а такой судья, вполне возможно, лишь посмеется над истиной и, принимая решение, свяжет лицедейство пленника со своим собственным присутствием — двух этих фактов достаточно, чтобы вынести самый суровый приговор.

Добавим, что Константин был благородным государем, который прожил свою жизнь достойно, а смерть принял так же, как и жил; однако, если подумать о том, что он мог бы сотворить с Магометом, попавшим в его руки при столь необычных обстоятельствах, нельзя не вспомнить, что всякий кесарь — раб политики. Мы видели во время его беседы с мореплавателем Мануилом, какую боль доставляло ему сокращение территории его империи. Да, с того дня ему удавалось сохранять свои владения в том же виде, в каком они перешли к нему в руки, однако он, разумеется, считал турка, которому достались похищенные у него провинции, своим врагом, а также понимал, что мирный договор или перемирие, с ним заключенное, не способно ослабить постепенно нарастающее давление на столицу. Днем и ночью злосчастный император снова и снова возвращался мыслями к истории дочери Тантала и часто, вздрогнув, пробуждался от сна, в котором османская сила представала в виде змия, медленно подползавшего к своей жертве, и тогда он в ужасе восклицал:

— О Константинополь — Ниобея! Кто, кроме Господа, способен тебя спасти? А если Он не спасет — увы тебе, увы!

Такие чувства отнюдь не способствуют душевной щедрости. Если бы Магомет попал ему в руки, Константин наверняка поступился бы многим: истиной, честью, славой — чем угодно, ради тех выгод, которые получил бы, взяв такого заложника.

Приглашение мнимого шейха стало последним благодеянием Ирины, которая собиралась отбыть в город. Принимая его, Магомет знал с чужих слов, что Терапия — это деревушка с очень древней историей, постепенно умирающая, превратившаяся в летний курорт и склад рыбацких припасов. То, что ее общеизвестный покой будет нарушен, а сонная кровь жителей взбудоражена прибытием в бухту царской галеры, с которой сойдут высшие сановники империи, — всего этого он, разумеется, предвидеть не мог. А потому, когда он ступил в лодку, в облике почтенного Абу-Обейды, и приказал доставить себя, без сопровождающего, к Румелихисару; когда там он пересел в скромную двухвесельную лодку и дал двум гребцам-грекам в простых одеждах распоряжение доставить его в Терапию, он проделывал это ради того, чтобы еще раз увидеть женщину, занимавшую его мысли, а отнюдь не Константина и весь его двор в пышности и блеске. Иными словами, отправляясь в это путешествие, Магомет не предвидел никаких опасностей. Единственным вдохновением для него служила любовь или нечто очень на нее похожее.

Про трирему с белым крестом на красном парусе, с парадом воинов и царедворцев на палубе, со ста двадцатью алыми веслами, слаженность движения которых удивляла всех, ему доложили, когда она проходила мимо древнего замка; он специально вышел к берегу, чтобы на нее посмотреть. Куда они направляются? — спрашивал он находившихся рядом, и они, знакомые с укладом жизни на Босфоре, его судоходством и навигацией, дружно отвечали: к Черному морю, чтобы гребцы поупражнялись; мысли Магомета обратились к тамошним бескрайним лазурным далям, ответ показался внятным, и он выбросил трирему из головы.