Далекий гость - Василий Никанорович Радин

— Поздно.

Когда я вышел на улицу, рассеянный и опустошенный, не сразу заметил толпу на противоположной стороне шумного потока машин.

Но тут меня заставила вздрогнуть пронзительная сирена «скорой помощи», и я увидел у сквера, напротив музея, неподвижно застывший, развернувшийся буквально поперек улицы синий автофургон и вокруг него пять-шесть легковых машин, возбужденных, размахивающих руками людей и среди них чуклаевского зятя. И тут меня будто током ударило: в руках у Жоржа были обрывки знакомой упаковки, а на сером асфальте — следы краски и мелкая щепа старого дерева.

— Апостол! — вскрикнул я, подбегая к Жоржу.

Черные усики Жоржа вздрагивали, в глазах стыла злость.

— Старая собака! — сквозь стиснутые зубы прохрипел он. — Не сумел добро сохранить. На! Все теперь получил, все…

Санитары вытаскивали из-под автофургона тело, бесформенное, окровавленное.

Подавленный, угнетенный всем происшедшим, ехал я в метро, мало обращая внимания на людскую суету и сутолоку, царящую вокруг.

* * *

Я уезжал из Москвы через день. Провожал меня Аким один: Лена ушла в больницу к Лаврентию Мироновичу, которому хоть и стало лучше, но еще не выписывали.

Аким обнял меня, и я почувствовал на щеке теплую влагу. У меня защипало глаза.

— До встречи, друг. Не забывай нас.

Аким отстранил меня, и я увидел: он не плачет. Просто скатилась одинокая слеза. Глаза Акима блестели жестко и сурово. Я снова видел их такими, как тогда, под Москвой, когда он, наш отделенный, остался вместо убитого командира взвода и отдавал нам боевой приказ.

Затем он снова привлек меня к себе, трижды, по-русски, крест-накрест, поцеловал и подтолкнул к вагону.

Поезд медленно тронулся.

Аким кивнул мне с тем же выражением на просветленном лице. Мне послышалось, будто он кричал: «Держись, Ваня!» Как тогда, в сорок первом, когда крошил из пулемета наступающих фашистов, а я был у него вторым номером.

Лежа на верхней полке вагона, я по-прежнему видел перед собой боевого друга. И видел не просто так, отдельно, а в своей картине, которую я теперь, — в этом я уже не сомневался, — обязательно допишу. И лейтенант, и санинструктор, и другие бойцы будут иными, не теми, какими я их задумывал. Не будет умирающего лейтенанта и рвущейся к нему Жени. Они встанут в бою живыми, полными силы и мужества. Я напишу лейтенанта во весь рост. В его лице будет жить гордость от сознания исполненного долга, великая радость от того, что он преодолел страх и шел вперед, не боясь смерти, презирая ее. Аким тоже будет на первом плане. Он поддерживает атаку огнем из пулемета. У него жесткий взгляд, он полон презрения к врагу. Женя, влюбленная Женя, сама чистота и юность, будет идти рядом со своим лейтенантом.

Все они будут в моей картине как живые. Ведь это они заставляют меня жить и бороться. Бороться и не отступать.

Примечания

1

Батяй — по-мокшански, обращение к старшему брату.

Симан — непереводимая форма глагола «пить». Приблизительно означает: «хочу пить», «подай попить».

2

Ой, Кузьма! Это ты?

3

А это кто?

4

Пойдемте ко мне, с дороги отдохнете.

5

Тетя Поля, это моя жена.

6

Польдятьксы — настольная детская игра у мордвы-мокша.

7

Пошел прочь!

8

Дикий, совсем дикий.

9

Иди за малиной.

10

Этот садовник — настоящий художник.

11

Эзнай — обращение к родственнику (мокш.).

12

Шкабаваз — бог (морд.).

13

Рузава — русская женщина (мокш.).

14

Радостная — гуляние в мордовских селах по случаю большого семейного торжества.