Колыбель - Валерий Владимирович Митрохин

мама, война кончилась?» — «Кончилась, Васылько, кончилась, хай же ей грэць!» — сквозь песню отвечала мать. Тогда она была совсем еще молодая. Вася не помнит, как она тогда выглядела. Вроде ничего была, а вот замуж никто ее не взял. Наверное, потому, что с дитем была. Кому нужна с дитем? Нетронутых девок было много. Полно было незамужних. Не брали даже девок, что из-за войны перестарками к тому времени оказались.

И горько Васе стало от этих неожиданно навалившихся воспоминаний. «Кончилась война или нет? Мама?» — «Кончилась, Васылько, кончилась уже». Вася хотел всегда спросить у матери еще об одном, во что не верил. Про батьку своего: вернется он или на самом деле пропал на войне? Было Васе семь — восьмой тогда. Совсем дитя, а вот докумекал, что нельзя у матери такое спрашивать. Почему-то казалось, что нельзя про такое спрашивать. Просто ждал. Не верил и ждал. Вдруг батько отыщется, вернется.

Возвращались другие. И в Красные Кручи. Дядька Захар Колосов, контуженый. А потом светился, как тарань или бакабаш вяленый. Он еще построил потом Фелюжий нос. Памятник не вернувшимся с войны. Просверлил на железе памятника и Васину фамилию. Даже после этого Вася все еще надеялся, что батька вернется. Ждал Вася. А мать пела по вечерам. И плакала.

Уже у самого дома почуял Вася беспокойство. Ускорил шаг. Толкнул дверь.

— Мам, что вы, а?

Матрена сидела у стола. Маленькая, серая, словно степная птичка.

— Дэ ты, сынок, ходышь?

— Что ты, заболела?

— Не. Здоровая. Ты дэ ходышь?

— Рыбу сжарила?

— Хай вона пощезнэ, рыба твоя, сынок!

— Что ты?

— Иди до лодки. Там тэбэ инспектор...

— Валька? Иванов?

— Та хто ж еще?

Вася выскочил из хаты. Перешагнул через повалившуюся загородку.

Точно! Рядом с его лодкой качается катер рыбинспектора.

— Явился? — раздалось сзади.

Вася резко обернулся, так его этот голос врасплох застал.

— А что? — негромко спросил.

— А ничего. Судить будут тебя, негодяя. Сейчас я заберу твою лодку. А потом, завтра... Завтра же поеду в прокуратуру. Хватит! Надо же с кого-то начинать, чтоб другим неповадно было.

— С меня, значит, начать хочешь, чтобы другим неповадно, так?

— Да ты к тому же и нетрезвый!

— Не твое дело. Ты мне не начальство. К тому же сегодня выходной.

— Я лодку забираю. — Валентин двинулся к воде, занес ногу, чтобы ступить на свой катер.

— Геть! — заорал Вася. — Тока тронь лодку!

Валентин обернулся резко:

— Ты мне еще угрожать? Ворюга! Вредитель!

Вася выставил руки вперед.

— Иди, иди ко мне. Поговорим.

Валентин подошел, и, не успел Вася схватить его, как получил сильный удар по рукам.

— Так ты еще бьесся? Ну что же, первым начал... — Вася пригнулся, норовя ответить на удар. Но рыбинспектор увернулся. Вася потерял равновесие. Упал. Оцарапал лицо о ракушки.

— Завтра не ты, а я на тебя в суд подам. Сниму побои и подам, — сопя и чертыхаясь, поднимался Вася.

— Ты не только ворюга, но и трус к тому же, — спокойно сказал Валентин.

— Я трус! Я труссс! — зашипел Вася. — Сейчас поглядим. Сейчас, — широко разведя руки и отступая, бормотал он. Чувствуя, что поваленный плетенек близко, рукой подать, рванулся к нему, стал выдергивать полусгнивший колышек. — Сейчас я тебя пришибу вот этим дрючком. Счассс!

Валентин отвернулся от него. Шагнул в свой катер и стал запускать мотор.

Видя, что его угрозы не приняты всерьез, Вася бросил колышек и кинулся к воде.

— Стой! Куда тикаешь?

Валентин не ответил.

— Сам трус! — крикнул Вася. — И свидетелей у тебя нет!

Валентин оставил в покое движок катера.

— Есть, есть люди, которые видели...

— А-а! Это ты бригадирского подпаска имеешь в ввиду! Этого мозгляка! Этого никудышного, чокнутого. Так ему никто не поверит!

— Я имею в виду тех, кому ты сбывал рыбу. Много денег сгреб, ворюга?

— Все мои, все! — снова, теряя контроль над собой, закричал Конешно.

Взревел мотор катерка. Голос Васи потонул в шуме.

Катерок тронулся и поволок за собой лодку.

— Не трогай! Не твое! — орал Вася и метался по берегу. — Ну ладно! — бормотал Конешно, слушая удаляющийся рокоток инспекторского катера. — Я ему покажу! Я до него доберусь! Он у меня на коленки станет... — Василь бросился в дом. И под испуганные вопли матери, все видевшей и слыхавшей, пытавшейся помешать сыну, сорвал со стены ружье. Заметался по хате, находя патронташ. — Я ему покажу, как на своих руку поднимать. Нашел крайнего. Другим, значит, можно. Эге! Других он боится. А на мне решил отыграться, власть показать решил... — Выскочил во двор. Шарахнул в небо из двух стволов и заорал: — Убью-ю!

Вся деревня слыхала его сумасшедшее «убью-у-у!».

Вроде и ненадолго забылся Никита, вдруг услыхал сквозь сон: вроде шумнуло что-то на бруствере котлована в противоположном углу. У экскаватора другого. Подумал: ветер, что ли, разбирается? Отряхнулся Никита от полудремы. Тихо. Показалось? И снова думы навалились тревожные. О Марине, о матери.

Холодные ночи начинаются. Сверчков почти не слыхать. Какой-никакой когда-никогда скрипнет — и молчок. Никита поежился и вздрогнул от довольно явственного звука. Ударило железо. Звук донесся со стороны соседнего экскаватора. Курочит кто, что ли? Сразу же вспомнилось: то один, то другой экскаваторы простаивают. Вроде как нарочно кто-то их ломает. Пойти поглядеть? Неужели кто-то вредит вот так ночами, когда в котловане никого? Никита осторожно спустился наземь. Заходя с теневой стороны, стал приближаться к экскаватору. Звук повторился: осторожный, тихий. Хоронясь, бегом приблизился к самой машине. И понял: кто-то орудует, ключами работает.

— Что надо? — выскочив из-за ковша, гаркнул Никита.

Маленькая фигура замерла. Грюкнул выпавший из рук ключ. Человек бросился бежать. Никита без труда настиг его и подставил ногу. Беглец со всхлипом растянулся, и видно было, что ушибся при падении. Никита неторопливо подошел, наклонился. И тут же повалился навзничь. Человек, резко поднявшись, коротко ударил Никиту в переносицу чем-то твердым. Никита