В перспективе - Элизабет Джейн Говард

– Но каких действий ты хочешь от меня? Какую… роль я должна играть во всем этом?

– Я ждал, чтобы понять, готова ли ты вообще играть хоть что-то.

Она живо обернулась, плащ соскользнул с ее плеч и беззвучно упал к ногам.

– О да! Только объясни, чего ты от меня хочешь, и я сделаю это!

Он уставился на нее так пристально, что ей стало трудно отвечать ему взглядом. После продолжительного молчания он с явным трудом произнес:

– Может быть… может быть, и сделаешь. – Его словно сковал паралич.

– Вот поэтому я и подумала, что если я научусь водить машину… – Она запнулась и осеклась, смутно уловив абсурдность противоречивых целей. Он вдруг выпалил:

– Ты была слегка навеселе, а теперь хмель выветрился. Мы выпьем еще. И к чертям машину, – добавил он, направляясь за шампанским.

– Когда ты немного пьяна, ты становишься очень резкой и опрометчивой. – Он протянул ей бокал.

– А когда напиваешься ты, что ты делаешь?

– Вообще ничего. Смотрю, как совокупность всех моих скорбей всплывает на мою поверхность. И ничего.

– Ничего, – повторила она и выпила.

– Почему мы не понимаем друг друга? – спросила она минуту погодя.

– Я тебя понимаю, – возразил он.

– О, прекрати! Откуда тебе знать? Вечно мужчинам кажется, будто они понимают женщин. Женщины хотя бы не притворяются, что понимают мужчин.

– Популярная теория наоборот. Совершенно ошибочная, разумеется. Никто никого не понимает.

– Никто не понимает всех, – поправила она, и вдруг на ее лице проступило легкое удивление.

– Тебя потрясла собственная проницательность?

– Нет… моя способность выдавать банальности.

– Вот видишь, есть же у тебя какой-то разум! – воскликнул он.

Эта реплика, которую она узнала, прозвучала из его уст настолько наивно, что она взорвалась хохотом – «мой разум!» – и шампанское выплеснулось из ее бокала.

Он сухо отозвался:

– Если ты всецело одержим чьим-то телом, трудно даже помыслить, что у него есть разум.

Она перестала смеяться и на секунду застыла. Вот теперь мы услышали бы, как упал на пол ее плащ, подумал он. И едва уловил что-то большее, чем изумление, в ее вопросе:

– А ты? Ты?..

Он прикоснулся к ней, и ему показалось, что она вздрогнула. Бережно поцеловал ее, и она не исчезла у него на глазах. На него вдруг накатило ощущение силы и радости, и он вновь поцеловал ее, чтобы сообщить об этом. Касаясь ее, он будто бы теперь создавал ее и завладевал ее ртом, плечами, руками, дрожащими у него сзади на шее, ее неистово бьющимся сердцем…

Он решил увести ее, но, прежде чем убрал плащ от ее ног, она заговорила:

– Конрад. Невероятно, но я, кажется, не в состоянии идти.

Он подхватил ее на руки.

– Ну наконец-то, наконец-то мне удалось выбить почву у тебя из-под ног.

4

Ночью она лежала, усталая, напряженная и неподвижная, и не спала – казалось, нет ни начала, ни конца ее разуму и телу, или же весь мир – обширный, мучительный розыгрыш: все, кроме нее, наделены неким добавочным чувством, способностью к восприятию этой загадочной и вездесущей тайны – «это секрет! Давай не скажем Антонии: она не поймет!» Она и сейчас не понимала, но до настоящего момента думала, что ее лихорадочные, почти невыносимые потребности минувшего года, эта растяжение между неизменными крайностями восторга и отчаяния ввиду присутствия или отсутствия кого-то, сводились к тайному средоточию любви. Потом решила, что ей открылся смысл множества влюбленных, известных ей из литературы: она поняла, что они люди, и точно так же осознала, что среди людей, окружающих ее, многие, несомненно, были влюбленными – любящими и возлюбленными. Далее ей казалось, что она сумела встряхнуть этот гигантский калейдоскоп эмоций и людей и составить вразумительный узор, тему, мотив или побуждение которого она поняла. А теперь вдруг оказалось, что не понимала ничего. Либо и нечего было понимать, либо ее невежество оказалось единственным в своем роде, мучительной истомой или острой болью отчужденности. «Давай не скажем Антонии: она все равно не поймет!»

С неуместной степенью усталости она жаждала забвения, но едва опасливо и неловко повернулась на бок, он привлек ее в объятия. Шок оттого, что он не спит, хотя она была уверена в обратном, сломил ее последнее сопротивление, и, когда его руки сомкнулись вокруг ее тела, слезы хлынули из ее глаз, закапали ей на грудь и ему на руки, бесшумно растворяясь в темноте между ними.

Он ничего не говорил и думал, что останется утешительно безликим, пока она не попросила:

– Можно свет?

– Он с твоей стороны. Я включу. – Он осторожно наклонился над ней, дотянулся и нажал выключатель. Она мгновенно подняла голову, глядя на него.

– Мне так жаль, что я расплакалась. – Она обвела встревоженным взглядом тускло освещенную комнату и снова остановилась на нем.

Он протянул ей платок.

– С людьми такое часто бывает. Хочешь пить?

– Воды, пожалуйста.

В ванной оставался «Эвиан». Он налил в стакан: руки так тряслись, что вода плеснулась из бутылки. Стакан он вытер банным полотенцем и потрогал правой рукой, убеждаясь, что он сухой.

Она сидела в постели и сморкалась с серьезной обстоятельностью, от которой выглядела еще моложе, хоть и казалось, что это невозможно. Он подал ей воду и постоял рядом, пока она пила.

– Не хочу допивать. Спасибо.

– Теперь ляжешь?

Она кивнула, а затем, не глядя на него, издала легкий смешок, который по замыслу должен был звучать предельно небрежно:

– Больно вообще-то немножко.

Он положил ладонь ей на голову, погладил ее.

– С людьми такое случается довольно часто.

Тогда она взглянула на него, и на миг он заметил новые ужаснувшие ее перспективы.

– С другими людьми?

Он сел рядом с ней на постель.

– Со многими. В этом нет ничего необычного. Видишь ли, это ведь только вначале – и все становится совсем другим.

– А-а… – он наблюдал, как она пытается освоиться с этой мыслью, а потом по возможности поверить в нее. Он сказал:

– Знаешь, я страшно мерзну. Можно мне вернуться в постель к тебе?

– Конечно. – Она все еще сидела, и он мягко привлек ее к себе.

– Бедная моя Антония. Так ты абсолютно ничего об этом не знала?

Она покачала головой.

– Почти ничего.

Предчувствуя, что она сейчас извинится, скажет, что сама во всем виновата, он прикрыл ее рот ладонью.

– Бедная моя Антония, это моя вина…

Но сказать, что он любит ее, он не успел: она отстранила его ладонь от рта.

– О нет! Потому что теперь я знаю, что не смогла бы – это было бы невозможно ни с кем другим!

Потом, пока она спала мирно и