Скоро конец света - Микита Франко

– Вы пришли за ребенком? – спросил я.

Анна, кажется, смутилась:

– Да, уже не первый год пытаемся добиться права усыновления.

– Почему так долго?

– Много всякой бумажной волокиты. Мы с мужем иностранцы – для нас все гораздо сложнее.

– А из какой вы страны?

– Из Америки.

Я выдохнул:

– Вау…

Что я знал про Америку? То, что видел в фильмах: куча аттракционов, еды, сладостей, у каждой семьи свой дом и собака. Не жизнь, а сказка!

– Я думал, в Америке говорят на ненашем, – сказал я.

Анна кивнула:

– Верно, на английском. Просто я родилась здесь, в России. Училась в Америке и замуж там вышла.

– А на кого вы там учились?

– Я учительница. Преподаю математику.

– Можно было бы и в России выучиться на учительницу, – заметил я.

Анна улыбнулась:

– Можно, конечно. Но мне хотелось в Америке.

Мы помолчали. Только ножницы в тишине: чик… чик…

Потом она спросила:

– А ты кем хочешь стать?

Я пожал плечами:

– Да это не имеет значения.

Она удивилась:

– Почему?

– Я умственно отсталый. У меня дебильность. Меня никуда не возьмут. Только на сантехника или маляра.

В зеркале я увидел, как у Анны округлились глаза.

– Ты не шутишь?!

– Нет, – спокойно ответил я.

– Это какая-то ошибка! Быть такого не может…

Я снова пожал плечами.

Анна так и стригла меня, с такими большими удивленными глазами – было забавно. Только почему-то она замолчала.

Лишь закончив, Анна сказала:

– Ну вот… Смотри… – говорила она тише, чем до этого.

Я покрутил головой перед зеркалом. Получилось очень даже хорошо – и коротко, и при этом я не стал похож на футбольный мяч.

– Здорово! – искренне обрадовался я.

Но Анна только грустно улыбнулась. Может, она подумала, что плохо меня подстригла? Для убедительности я еще раз повторил:

– Правда, очень хорошо.

Она убрала расческу, включила воду, смыла с раковины мои волосы. Я неловко стоял рядом.

Потом она посмотрела на себя в зеркало. И я тоже посмотрел в зеркало – на нее. Мы встретились взглядами, и Анна сказала:

– Когда, пронзительнее свиста, я слышу английский язык, – я вижу Оливера Твиста над кипами конторских книг.

Лицо у нее при этом осталось грустным каким-то. Хотя стихи хорошие – мне понравились.

– Чьи это? – спросил я.

– Мандельштам.

Почему-то, сказав это, она быстро-быстро засобиралась и ушла. Спохватившись, я решил выскочить на крыльцо, чтобы посмотреть ей вслед.

Но крыльцо было занято. Она на нем курила. Плакала и курила. Вокруг шел дождь. Когда закончила курить, пошла прямо так – без плаща и зонтика. Хотя зонтик, мне кажется, у нее был.

* * *

На следующий день Анна снова приехала в батор. Она сразу пошла к администрации, а через время вызвали меня – сказали, что она хочет со мной пообщаться. Я пожал плечами: пусть пообщается, если хочет. Я тогда еще не понимал зачем.

Мы прогуливались по территории батора, и она задавала вопросы, по которым я начал догадываться, что она, наверное, подумывает меня забрать. Все как обычно: чем занимаешься, что любишь…

– Я люблю играть в «Змейку», – ответил я.

– А это что?

– Игра на телефоне, – и я вытащил свою старую «Нокию» из кармана.

Анна немного удивилась:

– У тебя такой телефон?..

– Какой «такой»?

– Такой… Старый.

Я хмыкнул:

– Что в баторе дают, тем и пользуюсь.

Анна нахмурилась:

– В баторе? Ты так называешь детский дом?

– Все так называют. От слова «инкубатор».

Мы прошли целый круг в молчании. Анна думала о чем-то своем, а я размышлял, стоит ли мне пытаться самому подбирать темы для разговора, или это она должна делать как моя потенциальная мама.

Пока я думал, она спросила первой:

– Почему ты называешь себя Оливером?

– Потому что меня так зовут. В честь Оливера Твиста.

– Ты читал?

– Да. У нас в библиотеке есть.

– И тебе кажется, что ты похож на Оливера?

– Да, – кивнул я. – Он все время скитался один. Я тоже один.

Она посмотрела на меня с каким-то неясным восторгом. Но мигом ее взгляд потух и сменился другим – жестким, почти пустым. Я знал, что это значит.

Так все смотрели. Светлана Сидоровна так смотрела, когда я с ходу решал задачи по математике. А воспиталки – когда подсказывал им ответы в кроссвордах. Сначала взрослые понимали, что я умный, а потом вспоминали, что дебил.

Когда наша прогулка подошла к концу, мы остановились у крыльца, Анна вытащила из сумки яркую упаковку каких-то длинных разноцветных трубочек. Протянула мне:

– Держи.

Я взял презент в руки.

– Это что?

– Что-то типа тянущихся конфет.

– Это съедобно? – удивился я.

Анна засмеялась:

– Конечно!

Впервые за весь день она улыбнулась.

Мы попрощались. Я дождался, пока она скроется за калиткой, и только потом поднялся в здание батора.

Едва шагнул за порог, как упаковку с конфетами выбили у меня из рук, а самого повалили и придавили ногой к полу. Это были Баха с Цапой и два их прихвостня. Они потрясли конфетами у меня над головой, противно спрашивая друг у друга:

– Ну, что тут у нас?!

– Конфе-е-е-еты!

– Конфеты от сисястой американки!

У меня не получалось задрать голову, чтобы посмотреть на них, но по хлопающему звуку я понял, что они открыли упаковку и начали делить конфеты между собой.

Ботинок, прижимавший меня к полу, сместился и легонько, для привлечения внимания, пнул в ребра.

– Э, слыш, – пробасил обладатель ботинка. – Все, что тебе эта телка будет приносить, – отдаешь нам, ясно?

– Ясно… – выдавил я.

Они отпустили меня и пошли дальше по коридору, обсуждая Анну: что-то про сиськи, задницу и что бы они с ней сделали, будь у них такая возможность.

Я поднялся и, посмотрев по сторонам, отряхнулся. Нашел на полу случайно выпавшую конфету – подобрал и съел. За моими действиями лениво следил из будки полупьяный баторский охранник.

* * *

В следующую встречу, которая состоялась через два дня, Анна подарила мне телефон без кнопок. Он был раза в три больше, чем моя «Нокиа», едва влезал в карман и неудобно лежал в руке. В баторе такие телефоны были только у влиятельных старших, хотя спонсоры и волонтеры часто дарили технику. Они приезжали на машинах с какими-нибудь надписями типа «Помоги ребенку» или «Сделай счастливым малыша», всех гладили по головам и раздавали дорогущие вещи. А когда их машины отъезжали от здания батора, старшаки отбирали у нас новую технику, потому что большинство из нас торчали им денег. За что? Ни за что – долги они просто выдумывали. Могли предложить конфету за обедом, а потом оказывалось, что ты должен за нее сто рублей. Один раз я