Гагаи том 1 - Александр Кузьмич Чепижный

Забрали Авдея. Люди сеют, а он — в участке. Собрался Михайло к нему с передачей. А возвратился чернее тучи грозовой.

«Ну, что там?» — спросила Анна.

«Что, что! — закричал Михайло. — Тимошка, подлец, натравил. Батя бога благодарит, что хоть ямы с зерном не указал ублюдку большевистскому. Думал богатством его пришибить».

«Богатством... — вмешалась Евдокия. — Что он, голодраный, разумеет в богатстве? Своего куска хлеба не имел».

Доставая из печки казан, спросила:

«А сеять же как?»

«Дотолковались, — ответил Михайло. — Без отца доведется управляться».

Ночью Михайло съехал со двора за семенами. У ямы его и накрыли. Знать, следили. Потом уже Марфа разузнала, как оно было. На заре вывели Авдея из «холодной», спрашивают:

«Ну, что? Будешь говорить?»

«Было бы что», — ответил Авдей.

На стороне он припрятал хлебушек. Да так, что, кроме Михайлы, ни одна живая душа не знала. И вдруг увидел Авдей сквозь окно своих коней во дворе милиции. И бричка его, груженная мешками с зерном. Обмер.

«Ну? — глянул на него начальник. — Господом богом клялся! Что теперь скажешь?»

Понял Авдей — выследили Михайла. Пропало зерно. Кинулся к начальнику:

«Не губи. Семенной ведь хлебушко. Последняя надежда!»

«Семенной?! — загремел начальник. — Пятьдесят мешков семенного?! Пуля за тобой, гадом, плачет!» — и вытолкал Авдея за дверь.

«Хотя бы мешок-два оставьте, — просил Авдей. — Отсеяться».

А дома, как бешеный, кинулся. на Михайла:

«Дурья твоя башка! Готового не мог взять. Хвост привел, черт безмозглый!» .

Михайло оправдывался:

«Как с неба свалились, окаянные. Нешто не оглядывался? Уж берегся...»

«Берегся», — передразнил Авдей. — Береженого бог бережет. И как я не всадил все зерно в одну яму?! Теперь выждать надо. Озимую не будем сеять. Обойдемся».

«А все Тимошка! — ввернул Михайло. — Надобно ему «благодарствие» сказать.

«То мой разговор», — угрожающе, с придыхом молвил Авдей.

И снова покатилась жизнь. Кто как мог перебивался. Потом стало легче. Какая-то новая политика вышла. Подняли крепкие мужики головы, зашевелились. Хлеб припрятанный в дело пустили.

Авдей не торопился. Присматривался.

«В самый раз «товарищей» голодом бы приморить, — говорил озлобленно. — Так главный большевик — Ленин — с политикой этой выступил. Знать, доподлинно постиг нутро мужицкое, выгоду дал узреть. А за выгоду наш брат на что только не пойдет!..»

Смотрел, смотрел Авдей, как мужики разворачиваются, убоялся при пиковом интересе остаться. Завертел в полную силу хозяйством. Вместе с Милашиным трактор купили. Инвентарем поразжился. Молотилку заменил. Все поля засеял...

Прокричал кочет — резко, неожиданно. Марфа вздрогнула, растеряла мысли.

— «...Зри, как я люблю повеления твои: по милости твоей, господи, оживи меня...» — едва ворочала языком утомившаяся до одури монашка.

А Марфа вспомнила, как намедни прибегал Сережка — возбужденный, раскрасневшийся.

«На выгоне, бабуся, смычка была, — доверительно сообщил. — Ох и мира собралось! И наши, и поселковые. Флаги — как в праздник! Трубы на солнце — глазам больно. Тятька речь говорил. Чтоб вместе жить и вместе мировую контру рушить. Деньги собирали. Приколят бумажку такую — мопра называется: там рабочий платком красным машет сквозь решетку железную. Приколят на грудь, а денежку в жестяную кружку кладут. Все клали».

Вспомнила Марфа внука, а угодливая память увела дальше, подсказала такое, что и вспоминать страшно. Затаил Авдей злобу на Тимофея. Да, знать, боялся в открытую схватиться. Чувствовала она — затевает Авдей что-то черное вместе с Михайлом. Пришла к Тимофею.

«Побереги себя, сынок», — сказала.

«Коли то и делать, что беречься, — жить некогда, — отшутился Тимоша. И тут же спросил: — А чего это вы, маманя? Или дознались про что?»

Марфа глянула на него, скорбно покачала головой:

«Сердце беду вещует. Печь тоже во сне видела — к печали, значит. Поберегись уж, хоть заради дитя».

Сережке о ту пору годков шесть было. Славный такой мальчишка, боевой. Погодки они с Гришкой — Евдокииным сыном, нагулянным от Авдея. Так вот, придет, бывало, Сережка, а Гринька кочетом по подворью носится, пав гоняет.

«Чего пришел? — спрашивает. — Катись отседова, большевик голодраный».

Сережка сразу в драку. Гринька хоть и старший, а отбивался неумело, убегал с плачем.

«Нэпманский вылупок! — кричал ему вслед Сережка. А ей говорил: — Ты, бабуня, думаешь, мне его павы нужны? Вот нисколечко. Даже ни одного перышка! Я к тебе прихожу...»

Не любили Сережку в этом доме. Чтоб угостить мальчонку, сласть какую дать, даже в прощен день такого не бывало. Только Фрося или Антонида припасут какой кренделек, леденцового петушка на палочке и сунут незаметно. А то как-то сам Михайло вынес калач. В окно Марфа видела. Очень удивилась. Но Сережка не брал угощения. Заложил руки за спину и не брал.

«Ну, что же ты? — говорил Михайло. — Смотри, как Гринька уплетает».

Сережка, не поднимая головы, отошел. Потом обернулся, крикнул:

«А мы не едим буржуйских калачей! Мы свой хлеб едим!»

Марфа просила внука, чтобы он не ходил к деду на подворье.

«Лучше я буду ходить к тебе в гости», — сказала ему.

Сережка кивнул:

«Приходи, бабуня. У мамы целая кринка тыквенного варенья...»

Снова прокричали петухи. За окном серело. Проснулась Танюша, заплакала. И снова раздался недовольный голос Степаниды:

«На, заткнись, чертово отродье».

Плач сразу же оборвался, послышалось усиленное сопенье, причмокивание.

Перед глазами Марфы встало сватовство дочери. За Петра Ремеза отдавали Степаниду. И семья у жениха вроде неплохая. Хозяйство крепкое. А не понравился Марфе жених. Шумливый, заносчивый, и себе на уме. Распетушился:

«Уж вы только отдайте за меня Степаниду Авдеевну. Красивую ей жизнь сделаю. И приданого не надо».

Ну, Авдей и поймал его на слове. .

«Без приданого так без приданого».

Потом сама Степанида голову своему благоверному прогрызла:

«Помешало бы нам приданое? — зудела она. — Помешало бы?»

Да не раз и не два на день принималась за свое. Петро отшучивался, отмахивался. А про себя соглашался: промашку дал. Хозяйство у них, по всему видно, в гору шло. Где земли прикупят, где сена нагребут, скотину достанут. И все молчком, тихо да скрытно. Сколько заплатили — не добьешься. Где достали — не скажут. Спросит, бывало, Авдей:

«Ну, дочка, начал Петро сеять?»

И тут правды не скажет:

«А бог его знает».

Вот ведь какие. Что пара сапог: куда один, туда и другой.

Хватко брался Петро за дело. Изворачивался и правдами, и неправдами, а свое гнул, свою выгоду соблюдал.