На коне бледном - Энди Марино

– Бетс! – переходя улицу, кричит он.

Та на корточках сидит у забора, окружающего пустырь, бывший церковный двор. Ларк подходит к ней сзади и видит, что она тянет руку через перекладины, поднимает с земли комок грязи и, разжав кулак, принимается его разглядывать.

– Эй! – Склонившись над сестрой, Ларк мягко помогает ей встать. – Ты сидишь в грязи.

Она подносит ладонь к носу, принюхивается. Затем опускает руку и позволяет грязи скатиться с ее ладони.

Ларк оглядывается по сторонам. На улице никого, лишь Эдди-Старьевщик с тележкой сворачивает за угол.

– Нам скоро принесут картошку фри, – говорит он. – Давай вернемся.

– Я чувствую запах краски, – шепчет она. – Земля пропитана ею.

Поднявшийся ветер сдувает капюшон с головы. На глазах у Бетси стоят слезы.

– Блин, Бетси, – Ларк обнимает сестру.

– Теперь я вспоминаю, – говорит она, – как это было приятно.

Он еще сильней прижимает ее к себе. А затем, все так же держа ее за плечи, отступает на шаг, чтобы она могла увидеть его лицо:

– Послушай. Ты ничего не могла поделать, ясно? Это я виноват, что уехал.

Она начинает всхлипывать.

– Эй… Эй! У нас тут праздничный обед намечается! Не смей плакать! Это все давно прошло. Не плачь за праздничным обедом. Это древняя история.

– Я так устала.

Ларк краем уха слышит бренчание банок, но отреагировать не успевает.

– Привет, Бетси! – окликает ее Эдди. – Я так и думал, это ты! Ну, когда увидел тебя в окне.

Он спешит к ней. Банки в тележке отбивают настоящую аллюминевую симфонию.

– Я так себе и сказал: «Эдди, да ты просто тронулся!» Но, твою мать, это же реально ты! Натуральная Бетси Ларкин! Чтоб я сдох!

Ларк нерешительно машет рукой:

– Ладно, Эдди, мы уже уходим, были рады тебя видеть.

Эдди ускоряет шаг, а потом в десяти футах от тротуара резко останавливается, и банка из-под пива вылетает из тележки.

– Эй! А ведь я там был, помнишь?

– Пошли, – Ларк подталкивает Бетси, заставляя ее перейти дорогу.

– Я обоссался прямо здесь! – кричит им вслед Эдди. – Пока наблюдал, как ты работаешь.

Бетси ссутуливается, как выведенный на прогулку преступник, и стягивает шнурки на капюшоне.

– Псссссссс! – с холодной усмешкой шипит Эдди-Старьевщик, растягивая звуки. – Моча прям по ноге текла, слышала, ведьма?!

4

Расположившаяся на черном ложементе «Форда F-150» скульптура напоминает закутанного в саван человека. Высокого, как центровой НБА, укутанного в синий брезент и пристегнутого к металлическим скобам. И пусть она пристегнута, завернута и притянута к полу – все равно, стоит пикапу выехать за пределы Уоффорд-Фоллс, как скульптура начинает дребезжать, подпрыгивая на месте.

Небо грозится просыпаться снегом, и, хотя наверняка это произойдет уже ближе к ночи, ветер в предгорьях уже был силен.

В шести милях от города Ларк съезжает с шоссе 212, выбираясь на бегущую в горы дорогу без номера и названия – та все тянется вдоль полузасохшего ручья, петляя из стороны в сторону, и порой ведет вверх под столь острым углом, что пикап будто замирает вертикально, уставившись мордой в суровое серое небо, проглядывающее кое-где меж голых сучьев деревьев.

Из колонок доносится игра струнного квартета, переходящего от грустного, тягучего largo[4] к allegro molto[5], и это звучит просто охренительно. Ларк врубает музыку погромче, надеясь прогнать воспоминания о неудавшемся обеде в честь дня рождения: забыть подгоревший бургер с едва теплой в середине котлетой, сырую картошку фри, к которой Бетси так и не притронулась. Эдди-Старьевщик и вовсе стоял на другой стороне улицы и, хихикая в такт своим мыслям, тыкал пальцем в сторону пустыря, где некогда располагалась церковь, да тормозил редких прохожих, требуя от них, чтобы те посмотрели в окно «Золотого абажура» и увидели там «Бетси Ларкин в натуре!».

В конце концов, Ларк попросту задернул занавеску и, все время пока ел, поддерживал ее рукой, чтобы Бетси не могла ее отодвинуть.

А теперь, когда он пытается прогнать все эти воспоминания, перед глазами вновь всплывает картина Бетси. Предмет, что так и не выпустила женщина в красном, запустил корни в сознание Ларку и постепенно обрел новую форму. Сестра нарисовала эту пакость слегка не фокусе, словно давая ей возможность вырасти, внедриться в реальность, стать более явной в иное время, вдали от картины. Это часть ее дара: ее творения выходят за рамки близости и обыденности. Один взгляд и то, что она создала, посеет семя в твоей душе. Семя, которое будет жить вечно.

Он притормаживает у старого железнодорожного переезда, косится в зеркало на прыгающую через рельсы фигуру в темном одеянии. Скульптура в багажнике дрожит, качается, чуть заваливается на бок, а затем выравнивается. Шины сцепляются с гладким покрытием, квартет заводит новую мелодию, дорога петляет все выше.

В глубине его сознания вновь всплывает воспоминание о безвоздушной атмосфере закусочной, которой никогда не существовало, и в нем, в этом воспоминании, зреет что-то странное. Печка в пикапе включена, но Ларк все равно чувствует, как его охватывает дрожь. В голове эхом отдаются упругие прыжки попрыгунчика Бетси. Ларк прибавляет громкость. Ручей уже давно закончился, с пассажирской стороны видна лишь гранитная стена скалы. Слева же от Ларка, за ограждением, виднеется чаща обрыва, усаженная вечнозелеными растениями.

Квартет сменяется звонком телефона. Ларк смотрит на дисплей на приборной панели – Аша Бенедикт – и, нажав на кнопку на руле, включает телефон.

– Вообще-то у нас для этого есть специально обученные люди. – В голосе его агента проклевываются нотки, напоминающие о буйной молодости в Статен-Айленде – соло скрипки в симфонии манер, полученных в Сохо. Это тоже вариант крутизны: сталь, спрятанная в меде. – И ты мне за это деньги платишь.

– Да мне не сложно, – говорит Ларк. – Полчаса всего проехать.

– Между прочим, эти клиенты – профессионалы в области непосредственной работы с предметами искусства. У них куча специальных транспортных средств, упаковки и обертки. Они посвятили всю свою жизнь тому, чтобы сохранить в целостности произведения искусства, которые являются предметами роскоши и которые обычные коллекционеры только в белых перчатках в руки берут.

– Я тоже могу надеть перчатки.

– Не смешно. Твоя карьера не существует сама по себе, Ларк. Я о ней забочусь. И на нее надо смотреть