Сад в Суффолке - Кейт Сойер

По надкусанной оливке на дне пустого бокала рядом с ее записной книжкой и по некоторой текучести движений, которую Майкл отметил, когда она поднялась его обнять, он заключил, что Фиби сидит в баре уже давно.

– Привет, Фибс.

– Что-то ты отощал, Реджис.

Она чмокнула его в щеку. Пахнуло водкой.

Они сели, Майкл заказал им по мартини и тарелке устриц на усмотрение официанта. Фиби вскинула бровь.

– А что твоя девушка думает по поводу того, что ты на другом конце страны угощаешь коктейлями и устрицами женщину сомнительных моральных качеств?

Вот он, идеальный момент. Лучше не придумать.

– Не поверишь, Фибс, я как раз об Эми хотел поговорить.

Он допускал вероятность, что новость станет для нее шоком, что она может поднять его на смех или нагрубить. Но он и подумать не мог, как она расстроится.

В какой-то момент, рассуждал он, такая вероятность должна была прийти ей в голову. В конце концов, они с Эми встречались уже два года. Он знал, что идея «остепениться» была Фиби глубоко противна, но она не могла не понимать, что близится время, когда они начнут задумываться о следующем шаге. Они уже не дети, Эмме через несколько дней исполнится тридцать три. Кому-то мысль о браке, о детях, о совместной жизни может показаться естественной, скучной или – как там она выразилась? – «банальной».

Кому-то вроде Фиби с ее случайными связями, открытыми отношениями и бесконечными подколами на тему ответственности. Но она забывала одно: если она упадет, рядом будет семья, которая смягчит удар, как огромный батут вроде того, которым он пользовался в спектакле про пожарных. Ему тоже хотелось иметь семью. Хотелось того, что в ее глазах было «скучным». Грязных подгузников. Ночевок на диване. Ранних подъемов. Вечного недосыпа. Ему хотелось иметь дом, в котором пахнет вчерашним ужином и дыханием любимых людей. Хотелось иметь кухню и длинный деревянный стол с щербинками от вилок и следами цветных мелков, пятнами от вина и подтеками свечного воска. Хотелось состариться в окружении смеха, громких голосов, слез и объятий. И Эмма, кажется, хотела того же.

У него сжалось сердце.

Что ж, совсем скоро он узнает, не ошибся ли.

Он глянул на часы. До назначенного времени оставалось десять минут.

Когда он бронировал встречу с консультантом, ему представлялось, что он придет чуть раньше времени – по-хозяйски завалится внутрь, не снимая темных очков, слегка помятый после бурного прощания с холостяцкой жизнью в компании лучшей подруги, сядет за столик и, как двухметровая Холли Голайтли, будет жевать круассан и потягивать кофе, глядя в окно.

Из его предсказания сбылась только одна часть: похмелье.

Он до сих пор не отошел от неожиданной реакции Фиби. Он-то думал, что она закатит глаза или выскажется про ограниченность гетеронормативного образа жизни, про то, что моногамия – изобретение капитализма, но чего он не ожидал, так это категорического отрицания.

Как будто он сообщил ей, что кто-то умер.

Как будто он объявил ей о расставании.

В его жизни был период, когда он считал, что будет покупать кольцо для Фиби.

Она понравилась ему сразу. При знакомстве Фиби пожала ему руку. Ладонь была горячая, тонкая и до странности длиннокостная. Потом она откинула волосы за спину, засмеялась и сказала: «Прости! Не знаю, что на меня нашло. Просто хотела произвести впечатление, наверно. У мажоров вообще принято обмениваться рукопожатиями? Я переживаю, что меня примут за плебейку».

Ее действительно часто принимали за плебейку. Это их и сблизило.

На самом деле она была мажоркой не в пример Майклу: она ездила на каникулы в Европу и воспринимала готовку как хобби. Но этих различий никто не замечал: узнав, что она окончила обычную школу, другие первокурсники мгновенно теряли к ней интерес.

– Не носила юбку в клеточку и канотье – пролетаешь. Варятся в своем мирке, снобы вонючие, – сказала Фиби, когда они вдвоем не получили желанные роли в «Гамлете» и вынуждены были довольствоваться тем, что дают.

Но именно тогда, в те бесконечные вечера и выходные, заполненные репетициями «Гамлета», Майкл осознал, что по уши втрескался в Фиби Робертс.

– Розенкранц и Гильденстерн мертвы, кайф! – шептала она каждый вечер за кулисами, хлопая его по пятерне, когда они готовились к выходу во второй сцене второго действия.

Он никогда не рассказывал ей о своих чувствах.

Как и она ему. Если, конечно, вообще что-то к нему испытывала.

Конечно, была та ночь.

В гостинице при аэропорте Бангкока. Осоловелые от усталости и притихшие, они ждали вылета домой. Майкл открыл дверь полученной на ресепшене картой, и у него упало сердце. Одна кровать.

Он пропустил Фиби мыться первой, а сам скрепя сердце приготовился провести ночь в ужасно неудобном на вид кресле.

Когда он вышел из душа, то ожидал, что Фиби уже спит. Но она не спала. Она сидела на кровати, подтянув колени к груди, и рыдала перед телевизором, где шли новости.

Он присел на краешек матраса и осторожно погладил ее по спине.

Той ночью они спали в обнимку. Засыпая, он чувствовал, как пальцы Фиби гладят его по предплечью.

Наутро их поглотили хлопоты. После еще одного долгого дня в очередях они наконец пристегнули ремни в салоне «Боинга–747». И, не считая момента взлета, когда они держались за руки, уважительная дистанция между ними была восстановлена.

Вскоре после этого он начал ходить на свидания.

В то время это не составляло особого труда. Он посещал спектакли друзей по магистратуре, а после, когда все собирались в баре, просил познакомить с теми, кто привлек его внимание на сцене. А потом ему и самому начали предлагать роли, и эйфория от осознания, что его ремесло может приносить доход, подпитывалась бесконечной чередой знакомств, дружеских отношений и пылких романов с коллегами по сцене, которые поглощали его без остатка на время работы над постановкой, а когда этот праздник был окончен, таяли без следа. Некоторые из них растягивались на несколько месяцев. Взять хотя бы Зошию. В какой-то момент Майкл почти поверил, что это любовь. Даже не на шутку рассорился с Фиби и несколько дней не отвечал на ее звонки, когда она назвала Зошию его «лицедейкой на недельку». На самом-то деле она была права. Майкл потерял интерес к бедняжке Зош, едва шасси самолета коснулись посадочной