Холодная мята - Григор Михайлович Тютюнник

Может, и песню эту он стал петь с той поры.

И, опечалившись, Иван вновь принялся кидать доски. Теперь уже вверх: куча выросла едва ли не вровень с крышей вагона.

Вскоре пришел дядько Сашко, притащил трубу и длинный прут двухдюймового железа. С этим нехитрым блоком кидать стало намного легче, только толкай, но медленнее наполовину. Впрочем, Иван быстрее уже не мог: мышцы будто свело, они уже не болели, их нестерпимо жгло.

— Пойду разведу тебе пары да картошки испеку в топке у дверцы. Ты ж, поди, до сих пор ничего не ел? У-у, я, хоть бы и годочков десять мне скинуло, после-сотой доски упал бы. Эх, молодость наша, жеребеночек брыкливый, куда ты убежал?..

— Где там солнце? — спросил Иван. — Мне не видно.

— Заходит солнце, Ванько. Земли вот-вот коснется, — гудел дядько Сашко из-за кучи. — Хороший день нынче выпал, а тебе, должно быть, самый лучший!..

Иван прикинул, что работы осталось на час-полтора, досок сто с лишним. А если хорошенько приналечь — последние ведь! — то и за час можно управиться. Он по себе, еще со службы знал, что такое второе дыхание, хотя знал и то, как нелегко оно дается.

— Ой, погодите там, дайте пройти! — услышал звонкий, веселый девичий голос, оставил доску, которую уже нацелился было запустить почти вертикально в небо, и оперся руками на трубу.

«Поглядим, что там за красотка…»

Он чувствовал, как по спине катятся капельки пота, как дрожат ноги и бухкает в груди сердце. Чуб давно выскользнул из-под веревочки, кольцами повис над глазами и щекочет лоб.

Из-за кучи досок вышла девушка, та самая, что танцевала с танкистом, в том же коричневом платьице с белым воротничком и в платке, повязанном по-женски.

Она чуть согнулась набок, держа в руке полную авоську бутылок.

— Ой, это вы?.. — улыбнулась смущенно. — Добрый вечер…

— Добрый, — сказал Иван. — Что, не хватает? — кивнул на бутылки и тоже улыбнулся. — Уж не свашкой ли на свадьбе?

— Нет. — Девушка сверкнула на него золотистыми глазами. — Светилкою[27] у братика. А у вас разве не выходной?

— А у нас воскресник, — сказал Иван, закуривая, прищурился от дыма и спросил: — Мордвиновские бараки знаешь?

Она быстро кивнула, не сводя с него глаз.

— Ну, если ты не гуляешь, а на побегушках, мотнулась бы ко мне домой и принесла какой-нибудь «тормо-зок». Есть хочу, а сестренки под рукой, чтоб за едой послать, нет…

Он сказал это шутя, лишь бы что-то сказать — надоело молчать целый день. А еще ему не хотелось, чтобы она вот так сразу ушла.

Девушка спросила потупясь:

— А кто у вас дома?

— Мама.

Она покачала головой.

— Нет.

И, не попрощавшись, даже не взглянув больше на Ивана, пошла, почти побежала с тяжелой авоськой в руке.

Иван посмотрел ей вслед: «Светилка… махонькая».

И вновь принялся за работу.

…Он выбрасывал уже последнюю доску, когда услышал от противоположных дверей вагона:

— Подайте мне руку, а то я сама не влезу.

Она стояла с белым узелком в руках, в темной одежде и смотрела на него снизу вверх.

— Вот, — подняла узелок, — «тормозок» вам…

Иван спрыгнул на землю, стал против нее и молчал растерянно. Потом легонько взял ее за плечи — она отвернулась и смотрела в землю, — улыбнулась ласково:

— Ты… Вы что, и вправду подумали? Я ведь пошутил! — Иван поискал подходящее слово и добавил: — Пошутил я… сестрица. Ей-богу!

— Нет-нет, я вижу. Вы вон даже похудели. Поешьте, а я доски покидаю. Хорошо?

Только теперь Иван заметил, что она в рабочей одежде, и засмеялся:

— Уже все. Вагон пустой. И я скоро пойду ужинать домой. Так что спасибо.

— Но ведь то домашнее, а это свадебное… угощение, — сказала она и, развязав узелок, подала Ивану.

— Ну, если угощение, тогда попробуем. — Иван сел на деревянный ящик для запчастей и крупного вагоноремонтного инструмента и быстро, хотя руки и не очень слушались его, управился со свадебным лакомством.

— А это что за штука? — спросил, рассматривая пышный, душистый цветок с румяными лепестками.

Девушка засмеялась тихо, сияя белыми зубами.

— Шишка. На свадьбу такое пекут: шишками называется. Я сама такую придумала — чтобы цветочком — и испекла тайком, потому что светилкам нельзя шишки делать.

— Почему?

— Не знаю… Говорят так.

— Разве вы уже работаете, что у вас спецовка есть? — спросил Иван.

— Тут, в сборочном цехе. На кране. Вы заходили к нам, когда на работу поступали. Я несу деталь, а вы прямо под нее идете… Звонила, звонила — даже не глянули.

— Сколько же вам лет? — удивился Иван.

— Семнадцать. И четыре месяца… Завтра будет.

В котельной заскрипели двери, загудел дядько Сашко, потом умолк, верно, прислушиваясь, и позвал:

— Эй, Ванько! Ты уже отвоевался? Иди поешь картошку, пока горячая. И — в баню. Я тебе такого пара напустил, что аж кипит.

— Иду, — отозвался Иван, поднимаясь. — Спасибо, маленькая, — сказал девушке. — На свадьбе оттанцую…

За станционными деревьями всходила луна, там было красно, и сквозь листву виднелись сонные вороньи гнезда.

— Можно, я вас подожду? — спросила девушка тихо.

…На другой день, утром, Иван стоял у станка, окутанного прозрачным синеватым дымом и сверкавшей под осенним солнцем металлической пылью.

Тур подошел к нему, улыбаясь глазами, обдав привычным «шипром» и несколько торжественно пожав руку, сказал:

— Спасибо, Срибный. Молодчага вы. Только понимаете… Нормировщик не подписывает наряд на сто рублей. На двадцать пять, не больше… Я подписал, а он… Да и главбух против: нарушение финансовой дисциплины.

— А штраф? — улыбнулся Иван. — Шестьсот рублей, как?

Тур улыбнулся в ответ:

— Штраф — это было бы законно.

— Ничего, переживем! — сказал Иван.

— Ну, нет, я кое-что придумал, — возразил Тур. Выключайте-ка станок и пойдемте со мной…

Он привел Ивана на склад, красный вагон без колес, и сказал ушастому, долговязому кладовщику:

— Выдайте, пожалуйста, товарищу Срибному форменную шинель. Под мою ответственность. — Подумал, поиграл бровями, поднимая то одну, то другую, и добавил значительно: — Вы не возражаете, если, так сказать, в знак дружбы будете носить такую же, как и у меня, шинель?.. Солидарность, так сказать.

— Солидарность? Что вы, начальник!..

Иван перекинул через плечо шинель и направился было к цеху. Потом обернулся. Тур стоял в дверях склада тоже с шинелью на руке, красный и обиженный.

— Не то, Станислав Викентьевич… Извините, конечно… Но я скажу. Свою солидарность со мной вы имели возможность продемонстрировать вчера. Проще было бы…

И пошел к станку, прислушиваясь к радостному пению кранового звонка в сборочном.

УСТИН И ОЛЯНА