Дома стены помогают - Людмила Захаровна Уварова

Милый мой, ты у меня в груди…

На миг оборвала игру.

— Слова Сергея Есенина.

— До чего же она у нас образованная, сил нет, — шепнул Федя.

Майя предостерегающе поднесла палец к губам. А Юлия Петровна между тем продолжала:

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди…

До свиданья, друг мой, без руки, без слова…

— Сергей Есенин был страшный меланхолик, — сказала Юлия Петровна, полуотвернувшись от рояля. — Кажется, Мариенгоф был немногим веселее.

— А вы знали Есенина? — спросила Майя.

Юлия Петровна покачала головой.

Не грусти и не печаль бровей,

В этой жизни умереть не ново,

Но и жить, конечно, не новей…

— Подумать только, — сказала, — молодой, красивый, безмерно талантливый — и такие грустные стихи!

Федя попросил, не вставая с дивана:

— А что если бы чайку, Юлия Петровна?

— Сейчас, — ответила Юлия Петровна, — сейчас поставлю чайник.

Майя взяла Федину руку, шероховатую от частого мытья, стала медленно перебирать его пальцы с коротко остриженными ногтями, пахнущие йодом и спиртом.

— Мы с тобою женаты уже давно, четыре года, это ведь совсем немало, как ты считаешь?

— Пожалуй, — сказал Федя.

— А ведь я о тебе ничего не знаю.

— Как так не знаешь?

— О твоем прошлом, к примеру, о чем ты думал, когда учился в школе?

— О том, чтобы получать хорошие отметки. Я был до чертиков честолюбив.

— Таким же и остался?

— Нет, по-моему, с тех пор все-таки немного переменился.

— А ты своих родителей не помнишь? — спросила Майя.

— Я тебе уже говорил, Майкин, что не помню. Я же вырос в детдоме. И моя жизнь, если хочешь, катилась по накатанным рельсам: школа, потом работал в «Скорой помощи», учился на вечернем факультете, потом больница, потом тебя встретил. В общем, что обо мне толковать, все ясно, как полтинник при ярком свете июльского дня…

Это была любимая Федина поговорка — все ясно, как полтинник при ярком свете июльского дня.

Услышав эти слова, Майя вдруг закрыла лицо руками. Отчетливо резко, словно молния сверкнула, она увидела все то, что ожидало ее в будущем: долгие томительные дни и бессонные ночи в надежде получить письмо от Феди, одиночество, властно овладевшее ею, одиночество, в котором единственная горькая отрада — это воспоминания, когда стараешься вспоминать экономно, не сразу, по частям…

Впрочем, нет, одиночества не будет. Ведь с нею останется ребенок, крохотная искорка, которой Майя не даст погаснуть, ни за что не даст, чего бы ей это ни стоило…

— Уезжай к маме, — сказал Федя, словно бы угадав, о чем Майя думает, — как родишь, сразу же отправляйся. Обещаешь?

— Да, — сказала Майя.

— У вас же там хорошо, в вашем Павлове, разве не так?

Федя говорил с нею словно с маленькой, но Майя не обижалась.

— Конечно хорошо. Наш город исторический, о нем сам Короленко писал в своих очерках.

— Что же он писал? — спросил Федя, улыбаясь.

— Много чего, — сухо ответила Майя. — Ты что, экзаменовать меня собрался?

Улыбка Феди стала еще шире:

— И не думал даже.

Майе очень хотелось, чтобы Федя хотя бы когда-нибудь один только раз сказал ей о том, что любит ее. Вот так вот, ни с того ни с сего признался бы: «Я люблю тебя…»

Но он никогда не говорил ей этих слов. И порой Майя сомневалась, в самом ли деле он любит ее?..

А Федя в это время думал о том, как же это так получается, что уже завтра он будет далеко от Майи и долгие, долгие месяцы им не придется видеться друг с другом. И доведется ли встретиться им еще когда-нибудь, или не бывать их встрече никогда и никогда не суждено ему увидеть своего ребенка, который должен родиться в нынешнем, сорок втором, году…

Дверь тихо открылась. Вошла Юлия Петровна, неся сильно закопченный металлический чайник.

— Сейчас будем чай пить…

Майя грустно проговорила:

— А мне чего-то чай пить расхотелось…

— Хватит! — прикрикнул на нее Федя. — Нечего нюни распускать!

Майя удивленно подняла брови. За все эти годы Федя еще ни разу не говорил с нею таким тоном. В другое время она бы ему показала. Она бы выдала, что называется, на всю железку, и он бы даже во сне побоялся хотя бы раз повысить на нее голос.

Так было бы в любое другое время, но не теперь, когда до их разлуки оставались немногие часы. Федя по-своему понял ее молчание.

— Ты меня пойми, Майя, я бы хотел запомнить тебя веселой…

— Что же, — сказала Майя, — постараюсь, чтобы ты запомнил меня веселой. Юлия Петровна, — обернулась она к Юлии Петровне, нарочно медленно расставлявшей чашки на столе, — вы умеете играть «Цыганочку»?

— Цыганскую венгерку? Умею, конечно.

— Сыграйте мне!

— Хорошо, — согласилась Юлия Петровна, — если вам хочется…

Села за рояль, с силой бросила обе руки на клавиши.

Майя вышла на середину, топнула ногой, остановилась на месте. А потом пошла вокруг стола, от двери к окну, от окна к двери, все чаще перебирая ногами в прозрачных, телесного цвета, «паутинках» и стареньких, много раз чиненных лодочках.

Худые плечи вздрагивали, словно стремились стряхнуть с себя что-то тяжелое, волосы растрепались, горячий румянец заливал обычно бледные щеки.

Юлия Петровна играла, не останавливаясь, очень быстро. Но Майя не отставала, охваченная своей странной, отчаянно стремительной и невеселой пляской.

Вдруг разом остановилась:

— Все! Хватит!

Кинулась на диван, рядом с Федей.

— Устала? — спросил Федя.

— Чуть-чуть, самую малость.

— А я и не знал, что ты умеешь так лихо плясать.

Майя прерывисто вздохнула:

— Зачем это все? Ты уходишь, а я пляшу, как дура ненормальная.

— Неправда, — сказал Федя. — Никакая ты не дура ненормальная. И очень хорошо, что ты пляшешь. Вот такой я тебя и запомню…

— Это хорошая примета, что вы веселая, — сказала Юлия Петровна. — Очень хорошая.

«Какая я веселая», — подумала Майя, но вслух ничего не сказала, а для подкрепления доброй приметы постаралась улыбнуться как можно радостней. Потом сказала:

— Пойдем домой, уже половина шестого, можно поднять штору. — Откинув голову, вглядывалась в Федю, словно никогда до того не видела. — Еще два часа, — сказала. — Даже меньше.

— А вы собрали уже все то, что нужно Феде на дорогу? — спросила Юлия Петровна плачущим голосом.

— Начинается, — сказал Федя. — Одна успокоилась, теперь другая тоже вроде не в себе…

— Я еще вчера все собрала, — ответила Майя.

— Ладно, пойдем домой, — сказал Федя. — Пусть Юлия Петровна немного отдохнет от нас. Ведь для нее отдых в ее годы особенно необходим.

— Я