Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Первое время я чувствовала себя ужасно посреди всех этих психичек, старых и молодых, спеленатых, привязанных к кроватям, среди этого чудовищного месива из грязных, нечеловеческих тел. Меня неотвязно преследовала мысль: «До чего же я докатилась! Мадонна, дай мне силы пройти через это!» Я вовсю старалась не пасть духом, но сердце мое сжималось, как хилый кулачок.

Думаю: «Вот подохнешь здесь, и никто на тебя даже не взглянет!» Многие умерли на моих глазах. На заключенных лили ведра холодной воды, оставляли мокрыми, белье и одежду меняли по своей прихоти, оставляли лежать в дерьме, с язвами на спине.

Думаю: «Как я вынесу весь этот ад? Сестрам ничего не объяснишь, они, эти подлые гадюки, и слушать тебя не хотят. Они привыкли тут ко всему, сердца их окаменели, сплошной лед. К кому обратиться? Что делать?»

* * *

Однажды за обедом передо мной поставили миску с капустным супом, полную песку. Беру в рот кусок капусты и слышу, как скрипит песок на зубах. Выплевываю. Монахиня ордена Сердца Иисуса это видит, хватает стоящую передо мной миску и выплескивает содержимое мне в лицо.

От ярости я чуть не ошалела. Но вовремя сдержалась, сообразив, что если я взбунтуюсь, то она прикажет меня связать. А это значит погибнуть. Ведь они способны привязать меня к постели суток на пятнадцать. И я стерпела.

В другой раз, будучи на прогулке во дворе, я засмотрелась на рабочих, которые поправляли на крыше черепицу. Пока я так стою, задрав голову, чувствую — ррраз! — кто-то ударяет меня по затылку. Сестра хватает меня за плечо и шмякает об стену. Орет:

— Ты что делаешь?

— Смотрю, как люди работают, — отвечаю я.

— Нет, — кричит она, — ты с ними разговариваешь.

— Нет, — говорю, — смотрю!

Ррраз! И я получаю вторую зуботычину, и… губа в кровь.

Эта сестра была скора на расправу, здоровенная бабища. Когда она дралась, то следы оставались от всех пяти ее пальцев. Никаких возражений она не терпела, чуть что не так — она с кулаками.

Очень мне хотелось ее придушить, но всякий раз я сдерживалась, говоря себе: «Осторожно, Тереза, тогда тебя сотрут в порошок, и уж черта с два ты отсюда выйдешь!» Я не желала быть привязанной ремнями к кровати, как эти, которые денно и нощно купаются в дерьме.

По больнице ходили слухи, будто начальник этого заведения — человек отзывчивый, добрый. И вот однажды я подхожу к сестре и заявляю:

— Я бы хотела поговорить с начальником.

Она отвечает:

— На, заполни этот листок, а там посмотрим.

Чтобы заполнить листок, надо было иметь ручку, но ни у кого в больнице даже карандашей не было. А сестра дать мне его не пожелала. Так я и не смогла заполнить это прошение. Я хотела было уже отказаться, но Сарабелла раздобыла мне огрызок карандаша.

Я вручила прошение сестре. Жду два дня, три, наконец вызывают. Я была так взволнованна, что у меня колени дрожали.

Стучусь. Слышу голос начальника:

— Войдите!

Вхожу. В нерешительности останавливаюсь в дверях. Он сидит за письменным столом и молча, не подымая головы, что-то читает.

Терпеливо жду, покамест он кончит читать лежащие перед ним бумаги. В конце концов, заподозрив, что он, быть может, просто забыл про меня, робко спрашиваю:

— Господин начальник, можно к вам?

Он говорит:

— Давайте выкладывайте, что там у вас!

Мельком взглядывает на меня и снова погружается в бумаги.

Я начинаю:

— Господин начальник, послушайте, разве кажется вам справедливым, что я, нормальная женщина, должна сидеть тут с этими психами, с которыми и поговорить-то толком нельзя? Меня загнали сюда в наказание за строптивость. Я сидела в тюрьме совершенно одна, там было так скверно, что я, стараясь вырваться оттуда, взяла стекло и поранила себя. Я сделала это нарочно, чтобы меня куда-нибудь перевели, потому как в одиночестве я уже больше не могла оставаться, да и вообще была уже достаточно наказана. Я рассчитывала, что меня переведут в другую тюрьму, но никак не ожидала, что попаду в сумасшедший дом. Я ведь нормальная, господин начальник. Я не хочу сказать ничего плохого об этом заведении, господин начальник, оно таким и должно быть для определенных нужд, но я-то тут при чем? А еще, — говорю, — в Монтепульчано мне было очень плохо, но там хоть кормили. А здесь я есть не могу. Здесь, правда, я не одна, как там, тут есть и совсем сумасшедшие, и дурочки, и нормальные, но по части еды…

Не подымая головы и продолжая что-то писать, начальник бросил:

— Иди, дочка, иди!

Я продолжаю свое:

— Вы слышали, что я сказала, господин начальник?

Тогда он повысил голос:

— Ступай!

И я сочла за благо уйти. Настаивать дальше я не стала. Вдруг он примет меня за сумасшедшую? Я только сказала:

— Хорошо, господин начальник, всего доброго.

И за дверь.

Наступает обеденный час. Занимаю за столом свое место. Отхлебываю ложку супа, горького, как английская соль. Отбрасываю ложку, чувствую, что меня вот-вот вырвет.

Спрашиваю:

— Отчего такой горький суп?

Мне говорят:

— Горький потому, что туда подмешали бром, вот он и горький.

Говорю:

— Не хочу никакого брома!

— Дура, — говорят, — не кричи так, потому как Сердце Иисуса на тебя смотрит и если заметит, то тебе же хуже.

Я сделала вид, что ем, а на самом деле незаметно все вылила на пол.

Раз в неделю давали мясо, но такую подошву, какой и в Ребиббии не доводилось есть. Теперь я вспоминала Ребиббию так, как вспоминают родной дом. Мясо, которое давали в Поццуоли, можно было жевать до бесконечности и все равно никогда не разжуешь. Приходилось заглатывать целиком.

Я уж думала, что разговор с начальником был ошибкой, говорила себе: черта лысого добрый начальничек! Ведь он и выслушать меня не пожелал, встретил как надоедливую муху.

Но тут я ошиблась. Потому как слова мои возымели действие: через два дня вышло распоряжение, чтобы все нормальные были помещены в одну палату, подальше от психов.

Таких набралось целых двенадцать душ, и нас поместили этажом выше. Было тесно, но по крайнем мере чисто, а главное, можно было о чем-то разговаривать и ночью не было криков и стонов.

Не успела я устроиться на новом месте, как вернулись почечные колики. Ночью я просыпалась от этих болей и потом не могла уснуть. Видно, стужа ударила меня по почкам… стужа на дворе, стужа в камерах, ледяном душ. Дело в том, что я всегда моюсь,