Гагаи том 1 - Александр Кузьмич Чепижный

— Это уж слишком! — невольно вырвалось у Изота.

А Заболотный, упиваясь своим рокочущим голосом, уже продолжал так же веско и поучительно:

— Хочу напомнить членам бюро о большевистской принципиальности. Партия обязывает стоять на страже ее интересов. — Его свежевыбритое румяное лицо как бы лучилось. Весь он, не по летам кругленький, с глубокими залысинами на шаровидной голове, какой-то лоснящийся от довольства, казался скользким. Слегка повернувшись к заворгу, будто и в самом деле не знает выводов комиссии, спросил: — Каковы предложения?

— Снять с работы, — ответил тот. — Исключить из партии.

Нависла гнетущая тишина. В ней особенно четко прозвучал голос Заболотного:

— Что ж, заработал — получи.

— Ну нет, — медленно поднялся Изот. — Не согласен. — Взволнованный, шагнул вперед. — Нельзя так решать. Не заслужил того Тимофей. Наш он человек. Свой...

— Это в каком же смысле? — иронически усмехнулся Заболотный. — Свояки? Кумовья?

— Свояки! — резко сказал Изот. — По партии свояки. По борьбе. Нельзя так со своим товарищем... Я знаю его не так давно, как вы, — обратился к членам бюро. — И тем не менее утверждаю: не враг Тимофей Пыжов. Большевик он.

Заговорил районный прокурор — мужчина рассудительный, взвешивающий каждое свое слово:

— Тех обвинений, которые фигурируют в докладе комиссии, недостаточно, чтобы инкриминировать Пыжову злонамеренную, вражескую деятельность. — Он снял большие очки в металлической оправе, протер стекла, снова водрузил на место. — Собранный фактический материал весьма легковесен. Выводы комиссии в большинстве своем голословны. В отношении Косова — сигналы серьезные. И то, что он спешно выехал, говорит не в его пользу. Нельзя было его отпускать без тщательного дознания.

— Опять Косов, — хмыкнул Заболотный. — Опять ненужные, уводящие в сторону разговоры.

— Як тому, — медленно проговорил прокурор, — что и в этом пункте комиссия не доказала виновности Пыжова. Следовательно, мы не имеем оснований ставить вопрос о снятии его с работы.

— Верно, — поддержал прокурора Изот.

— Дико его врагом считать, — гудел Клим Дорохов, хорошо помнивший обстоятельства, при которых Тимофей схватился за наган. Просто по-человечески Дорохов понимал Тимофея и находил ему оправдание. — Выдержки не хватило, — продолжал он. — Вот и угодил в волчью яму. А мы, значит, помогаем добить.

Члены бюро открыто высказали свое мнение. Одни соглашались с выводами комиссии, другие — не соглашались.

— Я тоже не могу этого понять! — горячился Изот. — Ну, были ошибки. Против этого никто ничего не скажет. Правильно Дорохов говорит — сорвался Тимофей. Ну, выговор объявить. Но чтоб с работы, из партии...

— А как же твои разногласия с ним? — спросил Громов, — Помнится, приходил за поддержкой?

Изот смутился.

— Приходил, — хмуро проговорил он. — Да только напрасно. Спасибо ему надо говорить за науку, а не хаять.

Спор разгорался.

— Из-за какой-то шкуры такого человека терять?! — подал свой неторопливый голос Клим Дорохов. — Нет, не вижу в том здравого смысла. Надо оставить Пыжова председателем. А снимете — мы его с радостью заберем назад в депо.

— Смотрите, — между тем заговорил Заболотный, не в силах скрыть появившиеся в голосе угрожающие нотки. — Дело серьезное. Не исключено, что окружком поинтересуется, как у вас в районе выполняется последнее указание вышестоящих парторганов.

Громов попал между двух огней. С одной стороны — ощутимое давление Заболотного. С другой — мнение членов бюро о том, что Тимофея нельзя исключать из партии. Он и сам чувствовал: в чем-то позволил себя увлечь, где-то переступил ту грань реального, за которой уже трудно, просто невозможно оставаться объективным.

Оперативка затянулась. Вызванные на бюро ожидали в приемной. Савелий Верзилов успокаивал Тимофея, который одну за другой жег цигарки.

— Держись, — подбадривал его. — Не может того быть, чтоб подвели под постановление. Нет на тебе такой злостной вины.

Но Тимофей понимал: обстоятельства сложились против него. Этим, конечно же, постарается воспользоваться Заболотный. В том, что произойдет именно так, Тимофей не сомневался. Он не мальчик, чтобы не видеть, в каком направлении шло расследование, какие факты интересовали Заболотного. К тому же между ними, такими разными и внешне, и внутренне, сразу же возникла антипатия. Они были достаточно откровенны в выражении своих чувств. Тимофей разглядел те рычаги, которые двигали Заболотным, безошибочно определил его сущность. И за это Заболотный платил ему открытой неприязнью.

— Наган — чепуха, — говорил Савелий. — Подумаешь, невидаль какая. Ну, вытащил под горячую руку. Тот идол мыршавый разве не выведет из себя?!. Иное дело, коли б палить вздумал... С Маркелом тоже еще бабка надвое гадала. До сих пор у меня сомнение.

— Будто бы сознался, — сказал Тимофей.

— А мы слышали? Коли ж и впрямь что замышлял — не ты один проморгал. Все мы в том повинны.

— Так-то оно так, — сворачивая новую цигарку, сказал Тимофей. — Да все же спрос с руководителя.

Он стал готовить себя к худшему сразу же после того, как столкнулся с Заболотным, ощутив приближение каких-то больших и непонятных перемен. Их приметы проглядывали в самом облике Заболотного, в том, как он держался — надменно и начальственно, в том, как односторонне, тенденциозно вел расследование.

— Ну, а Косой и вовсе с тебя снимается, — не унимался Савелий, тоже пытаясь взвесить все «за» и «против».

Тимофей до сих пор не может простить себе того, что под нажимом Заболотного отпустил Косова. Не помог ему и Громов.

— Понимаешь, — сказал тот, когда Тимофей обратился к нему, — тут мы с тобой бессильны что-либо изменить. У Заболотного большие полномочия...

Из-за двери доносился смутный говор, споры. Тимофей снова закурил, вышел в коридор.

Оперативка все еще продолжалась. Заболотный пытался склонить членов бюро полностью согласиться с выводами комиссии...

— Что ж молчит секретарь? — повернулся он к Громову, рассчитывая на поддержку.

И тогда случилось то, чего Заболотный вовсе не ожидал. Громов поднялся из-за стола, расправил плечи, будто сбрасывая с них постылый, неприятный груз. Тихо, но решительно заговорил:

— За исключение из партии Тимофея Пыжова голосовать не буду. — И сразу же почувствовал облегчение, словно вырвался из каких-то невидимых, но цепких пут. Голос его окреп: — Правильно здесь отмечали — под нашим началом он работал. Говорю это не для того, чтобы, снимая с него вину, обелить себя. И я виноват.