Монгольский след - Кристиан Гарсен

не намного, я уже сидел возле юрты, посматривая на кутающиеся в туман вершины справа и на бесконечную, как ей и пристало быть, степь слева. Небо, растянувшееся над нашими головами, напоминало брюхо быка — точнее, косматое брюхо яка. Чувствовалось, что вскоре снова пойдет дождь. Носились по кругу птицы, пронзительно вскрикивая. Их гомон убаюкивает меня. Закрываю глаза. Розарио рядом со мной говорит о Марьяне, о возвращении, о простых и милых вещах. Да, я хочу вернуться. Хочу снова увидеть Марьяну. И снова найти себя самого.

Марьяна.

Марьяна. Она, наверное, сходит с ума, тревожась, где я пропадаю все это время. Снова почувствовать жар ее рук, ее губ, ее тела, обворачивающегося вокруг моего. Прикоснуться к ее нежной коже. Вполне естественные простые желания, однако отсюда, где я нахожусь, они кажутся чем-то запредельным, не от мира сего. Я имею в виду не только географию.

Напрягаю память. Я был у себя дома, был дома один — уж не знаю, чем я в тот момент занимался. Скорее всего, что ничем. Вдруг звонит телефон. Оказалось, Шошана Стивенс — я сразу же узнал ее голос и почти не удивился — причем, впервые за, по меньшей мере, три года, Шошана Стивенс. Хрупкая старомодная дамочка с экстрасенсорными способностями — вроде бы, весьма впечатляющими и почитаемыми в узком кругу медиумов, колдуний и всякого рода шаманов. Впрочем, возможно, не такой уж он и узкий, этот круг. Во всяком случае, рассказывать она умеет очень убедительно, уж это да: ей удалось уговорить меня отправиться в Нью-Йорк три года назад, чтобы выполнить таинственную миссию, смысла которой я до сих пор не понял. Она торопливо говорит в трубку, как будто ей самой хочется поскорее закрыть эту тему, о младенце-китайчонке, которого я ездил повидать в Нью-Йорк. Повидаться с которым она же и убедила меня, доказывая, что это мой отец — мой отец, погибший за сорок лет до нашего первого с ней разговора. После своей смерти он якобы уже успел прожить еще одну жизнь — был полубезумным шотландцем, в итоге задохнувшимся в норе, которую он сам же и вырыл. Кстати, не только он выбрал себе такую странную смерть — или это она выбрала не только его. Но от чего же он пытался укрыться в своем убежище? От чего пытались спрятаться они все? Она говорила, я обязан поехать и дать почувствовать малышу, что я его «узнал». Просто-напросто прошептать ему незаметно на ушко, корча забавные рожицы, что я знаю, кто он такой и откуда явился на свет. Факт узнавания якобы должен был уберечь его от подобной ужасающей участи, от неодолимого желания зарыться в землю и встретить там смерть от удушья, застыв в скрюченной позе зародыша с перепачканным землею лицом, выпученными глазами, окровавленными руками и сломанными ногтями. Вот об этом попросила меня Шошана Стивенс, это я и исполнил. А потом пересказал ту историю в романе «Вверх по течению». Похоже, память ко мне возвращается. Поднимаюсь понемногу к истокам себя самого.

— Поживает он неплохо, — заверяет она. Американский китайчонок. Мой миниатюрный папаша, Джеймс Эдвард Чэнь. Нормально растет. Он внук Эдварда Чэня, тоже погибшего в вырытом голыми руками убежище. Но от чего же все они прятались? Нормально он поживает. А я-то, как поживаю я?

— Идешь на поправку, — говорит мне Розарио: похоже, я начал приходить в себя.

Я говорю громким голосом, надеясь, что это поможет утрамбовать внутри меня эти мысли, обрывки воспоминаний. Чувствую себя так себе. Но я поднимаюсь вверх по течению моих рек, а это уже не мало. Всматриваюсь под ноги. Там, в пыли копошатся насекомые. Муравей тащит усохшую былинку. Паучок пробирается под юрту. Воздух густой, искрящийся мельчайшими капельками влаги. Вдали громыхают горы. Всё вокруг серое и печальное.

Марьяны дома нет, она в Канаде. Шошана говорит со мной о Евгении Смоленко — русском геологе, довольно обаятельном и общительном человеке, с которым я познакомился по дороге в Нью-Йорк и который согласился вместе со мной навестить семью Чэней, где я должен был «признать» горластого карапуза: оказалось, что Смоленко был когда-то дружен с его пропавшим дедушкой Эдвардом. Много лет назад им довелось вдвоем пережить незабываемое приключение: путешествуя по сибирской тайге в составе геологической экспедиции, они случайно отстали от остальных и, застигнутые страшной бурей, трое суток прятались в какой-то огромной норе. «Эти три дня были для нас чистым блаженством», — сказал мне тогда Смоленко, предположивший, что его друг Эдвард в припадке безумия вырыл потом собственную нору, ставшую для него могилой, пытаясь воскресить пережитое ими ощущение свободы и счастья.

— Он сейчас в Монголии, — говорит Шошана Стивенс. В смысле, Смоленко. Он в Монголии. Ей пока что самой не ясно, то ли он тоже заразился этой странной манией самопогребения в норах, то ли с ним просто (если можно так выразиться) случилось какое-то несчастье, но она его «видит» в какой-то пещере — скрючившимся наподобие перуанских мумий, обезвоженным и больным, потерявшим рассудок.

— Он совершенно не в себе. И кто же мог бы попытаться разыскать его, если не вы? — спрашивает Шошана. Это ведь она уговорила Смоленко поехать в Монголию, как раньше меня уговорила поехать в Нью-Йорк, поэтому чувствует себя немного виноватой. Такого поворота она не ожидала. «Разве медиумы не должны предвидеть всё заранее?» — чуть было не спросил я, но удержался. Она направила его туда, чтобы «узнал» еще не рожденного ребенка, тоже свернувшегося калачиком, но по естественным причинам, в животе своей матери, — ребенка, в котором продолжатся жизни Эдварда Чэня.

— Эдвард Чэнь. Друг Смоленко, умерший в норе, которую сам же и вырыл где-то в Сибири. Я немного запутался. Смоленко поехал разыскивать еще не рожденного младенца, так ведь?

— Ну да.

— Младенца, который стал или когда-нибудь станет, или уже был Эдвардом Чэнем, ведь так?

— Именно так, — сказала она, — но должна уточнить, что между Эдвардом Чэнем и этим младенцем была еще Бительджэз Грайдер — девочка с белокурыми волосами, но не альбинос, она немного умела предсказывать будущее и страдала очень редким генетическим заболеванием, в двенадцать лет умерла — а у бабушки, которая нашла ее забившейся под кровать, в скрюченной позе, случился припадок, отняло речь.

— Ладно, допустим… А сам Смоленко, говорите, теперь тоже сидит, скрючившись, в какой-то монгольской пещере?

— Да.

— И мне следует поехать его поискать?

— Примерно, так.

— Но почему я? И почему Смоленко должен был отправиться «узнать» ребенка в утробе, которому суждено стать Эдвардом Чэнем?

На