Ночные журавли - Александр Владимирович Пешков

Гена потер лоб тонкими пальцами:

– Боже, как давно я не слышал простой студенческий трёп!

– Так в чем же дело? – Паша знал своего брата, потому и голос его звучал уныло.

– Давайте вечером.

– Не хочешь? – разочарованно спросил Сережа.

– Приходите ко мне.

Поэт кивнул охотно, но было понятно, что пойдет он в ту сторону, куда позовет его сердце:

– Что, репортаж не удался?

Гена ответил:

– Это вам еще легко войти в любые двери!

– И перепутать легко! – засмеялся Сережа, вспомнив, как упустил выход телефонной королевы. А Гена уловил в его смехе что-то неприятное:

– А к этой женщине второй раз сможешь пойти? – спросил он с нервозностью. – С цветами там, с репьями!

Сережа ответил первое попавшееся, чувствуя, что тоска опять сжимает сердце. Но не та утренняя, что была светлой и неразумной, а уже зрячая, дотошная:

– Просто день такой!

– Какой?

– Страстной!

Редактор уставился на студента с какой-то завистью:

– Боже, как давно я не слышал этот типичный студенческий трёп!..

16

– Ну, похоже, мы с вами каши не сварим!

Зоя Михайловна смотрела с досадой на растрепанный вид Сережи: помятая рубашка и нечесаные кудри. К груди он прижимал тетрадь в серой обложке.

– Сварим, мама! – заверил сын. – Как в сказке: всю деревню накормим!..

– Берите молотки и зубила, – скомандовала хранительница музея.

– Зачем?

– Будем кирпичи разбирать!

– А кстати, про кашу, – заметил Сережа, – в страстную пору: это же в пост?

– Да.

– Очень даже своевременно!

– Ах, шалопаи! – обмякла Зоя Михайловна, беря тетрадь. – Сережа, как вам его стихи?

– Как родные!

– Эх вы, молодые! – воскликнула она, абсолютно не соотносясь к улыбающимся студентам.

Они остановились возле провала разобранного пола. Под ногами качались гнилые доски. Но теперь все встало на свои места: и стол, и чернильница, и шинель. Потому что в доме звучала мелодия романса и было ясно, что звучала она здесь всегда! Как шумит всегда морская раковина, как журчит всегда горная река, даже подо льдом. И теперь на эту музыку ложились без всякой рифмы все события сегодняшнего дня.

– Почитайте!

Сережа надел шинель Муравского: «Зачем во мне остались наши встречи? Зачем не помню я признания свои? Я вас любил когда-то молодую…»

– Ах, ему бы остановиться здесь, – дирижировала строками Зоя Михайловна; в темном стекле шкафа мелькнула ее рука. – Одно слово только поменять!..

Паша взял зубило, потер острие большим пальцем:

– Биограф похож на лечащего врача! Знает, от чего страдал его пациент, с чем боролся! А что не смог… Гена, кстати, приходил.

– Мы говорим о Муравском.

– А музей этот краеведческий!

Сын начал долбить, но, вогнав зубило глубоко меж кирпичей, быстро остановился:

– Приводили нас из школы сюда, как гусят.

Зоя Михайловна с силой натянула шаль на плечи:

– Да. Мы живем за счет школьников! – Она обратилась к Сереже: – Почитайте свои!

– Ну, разве что из последнего, – не стал ломаться юный поэт:

Туман поднялся,

На пашне след.

Даль пламенеет,

Кропит рассвет!

Солнечный луч из окна осветил убогую травку в подполье, бедную родственницу той, что росла по другую сторону фундамента.

– В школе я веду урок истории родного края.

Зоя Михайловна пристально всматривалась в освещенный клочок земли, как будто на ней могли взойти попавшие сквозь щели, оброненные поэтом слова:

– Дети – души податливые, восприимчивые! Прочитаю им Муравского: «В туманной дымке горы, осенняя заря. Под инеем тяжелым поникшая трава». На следующий день они заваливают меня стихами о природе!

Сережа снял шинель, она была грубая и пахла пылью. Повесил на гвоздь.

Посыпались обломки кирпича. Паша выдернул зубило:

– А мы с пацанами тоже мерили эту шинель! В длину до пола, рукава как у мельницы! Директор школы увидел нас и говорит: вот они, будущие герои!

Теперь шинель казалась маленькой и заброшенной. Зоя Михайловна заслонила ее собой от летящих острых крошек.

– Эти герои набили наволочку соломой, нарисовали рожу и приделали вместо головы!

– Да, мама, красивые у нас получились усы?

– Зря я не сохранила… Хватит стучать! У меня голова болит!

Паша бросил молоток. Сказал другу:

– Не уходи никуда!

Трава в подполе слегка пошевелилась, и на свет выполз огромный жук, похожий на черную скрипку. Сережа наугад открыл дневник и прочел: «Не бояться предлагать женщине самые немыслимые поступки. Их выбор – женская забава!» (Это о медсестре, перед которой он чувствовал свою любовь как болезнь «хроническую и паническую», а стихи писал на принесенных ею рецептах.) Сережа вышел на крыльцо, глядя за село; произнес распевно, словно на мелодию романса подбирал новые, почти случайные слова:

– Как много здесь воздуха!

Широкий горный распадок озарился предвечерним светом. Тяжелые тучи давили на вершины и загоняли солнце в лиловую седловину.

– Какой простор! – прибавил он восторженно.

Пламенеющий шар провис ниже облаков.

– Да, много, – согласилась Зоя Михайловна и поежилась, будто озябла. – А вот какого-то одного глотка – все же не хватает!..

Закат вплетал сиреневые тени в красные нити ее шали. Казалось, будто солнце расплавилось и залило горную расщелину яркой огненной лавой. Скалы озарились изнутри полупрозрачным малиновым жаром.

Вернулся Паша:

– Идем в клуб!

Зоя Михайловна попыталась остановить сына:

– Не веди его!

– Не бойся. Со мной не тронут! Да и брат уже ждет. – Он хлопнул друга по плечу. – Ты только не оправдывайся теперь!

– В каком смысле?

– Да не говори ничего! Там разберемся…

Огненные скалы стали понемногу темнеть, остывая в непрозрачную твердь, а заря, наоборот, светлеть и подниматься.

17

Впереди по дороге шли два подростка в застиранных майках, с коричневыми от загара плечами. Они вели рыжего теленка на веревке, держа перед ним ведро с молоком матери. Бычок влажно гудел на протяжной ноте в оцинкованное жерло и, когда отнимали ведро, торопливо бежал за мальчишками. Но, видимо, не рассчитали, молоко закончилось раньше: теленок заупрямился, сошел с обочины в траву и остановился.

Один мальчик тянул его за веревку, другой толкал в рыжие бока. Испуганный бычок шевелил мохнатыми ушами, жалобно мычал и глядел назад.

– Хвост ему заломи! – крикнул Пашка.

Мальчишки согнули хвост, и теленок побежал, спотыкаясь, задирая голову и обиженно кося карим глазом.

В душе у Сережи кольнула догадка: и его ведут, как телка! Вызнали тайну и разнесут теперь по деревне, хоть и без злого умысла, но все ж на потеху.

Возле клуба горел одинокий фонарь на столбе, обросшем диким кленом.

Старое деревянное здание было похоже на околевший корабль, вросший бортами в береговой песок. Развивая тему корабля, можно было отметить, что даже балясины у перил оказались выпиленными в форме якорей.

Возле крыльца на