Пан Володыёвский. Огнем и мечом. Книга 3 - Генрик Сенкевич

принести Речи Посполитой, он что ни день все более убеждался, что гетман одобрит его планы. А меж тем надежды его развеялись как дым. Что осталось ему? Отречься от славы, величия, счастья. Но он не был на это способен. В первый миг безумный гнев и отчаяние овладели им. Жар проник до костей и нестерпимо жег его, он выл и скрежетал зубами, а мысли, столь же жгучие и мстительные, вереницей проносились в его голове. Он жаждал отомстить Речи Посполитой, гетману, Володыёвскому, даже Басе. Жаждал поднять своих татар, перебить поголовно весь гарнизон, всех офицеров, весь Хрептев, убить Володыёвского, а Басю похитить, уйти с нею на молдавский берег, а затем и дальше, в Добруджу, и еще дальше, хотя бы и в самый Царьград, хотя бы и в азиатские пустыни.

Но верный Халим был неотлучно при нем, да и сам он, очнувшись после приступа бешенства и отчаяния, понял тщету своих намерений.

Азья еще и тем походил на Хмельницкого, что в нем, как и в Хмельницком, уживались лев со змием. Ну ударит он с верными татарами на Хрептев – и что? Да разве же чуткий, как журавль, Володыёвский даст провести себя? А хоть бы и так, разве даст себя победить знаменитый этот наездник, у него к тому же и больше солдат под рукою, и лучше они. Но положим, Азья одержит над ним победу, что после? Пойдет он вниз по реке к Ягорлыку, придется по пути гарнизоны уничтожить в Могилеве, Ямполе и Рашкове. Перейдет на молдавский берег, там пыркалабы, приятели Володыёвского, и сам Хабарескул, паша хотинский, друг его закадычный; к Дорошу подастся, там под Брацлавом гарнизоны польские, а в степи и зимою разъездов полно. Вообразив все это, почувствовал Тугай-беевич свое бессилие, и зловещая душа его ушла в глухое отчаяние, как раненый дикий зверь уходит в мрачную пещеру в скалах.

Безмерная боль порою сама себя убивает, сменяясь бесчувствием, вот и он наконец впал в бесчувствие.

И тут ему дали знать, что супруга коменданта желает говорить с ним.

Халим не узнал Азью после того разговора. Куда девалось оцепенение! Глаза его горели, как у рыси, лицо сияло, белые клыки поблескивали из-под усов – и в дикой своей красе он был как две капли воды похож на страшного Тугай-бея.

– Господин мой, – спросил Халим, – как случилось, что Бог взвеселил твою душу?

А Азья на это:

– Халим! Темную ночь Бог на земле днем сменяет и солнцу велит из моря подняться. Халим, – он схватил старого татарина за плечи, – через месяц она станет моей навеки!

И такое сияние шло от смуглого его лица, таким он казался прекрасным, что Халим принялся бить ему поклоны.

– Сын Тугай-бея, ты велик и могуществен, и коварство неверных тебя не осилит!

– Слушай! – сказал Азья.

– Слушаю, сын Тугай-бея!

– К синему морю пойдем мы, где снег только в горах лежит, и уж если воротимся в эти края, то во главе чамбулов – неисчислимых, как песок приморский, как листья в здешних пущах, меч и огонь неся с собою. Ты, Халим, сын Курдулука, еще нынче отправишься в путь. Отыщешь Крычинского и скажешь, чтобы людей своих привел к Рашкову. Адурович же, Моравский, Александрович, Грохольский, Творовский и все, кто жив из литовских татар и черемисов, пусть со своими отрядами тоже приблизятся к войску. Чамбулам, что с Дорошем на зимовище стоят, пусть дадут знать, чтобы со стороны Умани подняли внезапно великую тревогу, тогда гарнизоны ляшские покинут Могилев, Ямполь и Рашков и вглубь степи направятся. Если на пути моем войска не будет, я в Рашкове одни пепелища да пожарища оставлю!

– Помоги тебе Бог, господин! – ответил Халим.

И принялся бить поклоны, а Тугай-беевич нагнулся к нему и несколько раз повторил:

– Гонцов рассылай, гонцов рассылай, всего месяц времени у нас.

Затем он отпустил Халима и, оставшись один, принялся молиться, ибо грудь его исполнилась счастьем и благодарностью Богу.

Молясь, он невольно поглядывал в окно на своих татар, они как раз выводили коней на водопой к колодцам. Майдан зачернелся от толпы; тихо напевая монотонные свои песни, татары тянули скрипящие журавли и выплескивали воду в колоды. Из конских ноздрей струями валил пар и застил свет.

Вдруг из главного дома вышел Володыёвский в кожухе и яловичных сапогах и, приблизясь к татарам, стал что-то говорить им. Они слушали его вытянувшись и, вопреки восточному обычаю, стянув с голов меховые шапки. При виде коменданта Азья прервал молитву и буркнул:

– Хотя ты и сокол, не долететь тебе, куда я долечу, один останешься ты в Хрептеве, в тоске и печали.

Володыёвский, поговорив с солдатами, воротился в дом, и на майдане снова послышалось пенье татар, фырканье коней и заунывный, пронзительный скрип колодезных журавлей.

Глава XXXVI

Маленький рыцарь, как и предвидела Бася, узнав о ее намерениях, закричал, что никогда на это не согласится, что сам он ехать не может, а одну ее не пустит, но его одолели просьбы и уговоры, и он заколебался.

Правда, сама Бася, вопреки его ожиданию, не слишком и настаивала, ей очень хотелось ехать с мужем, без него поездка теряла для нее почти всю привлекательность, но Эва пала пред ним на колени и, целуя ему руки, заклинала отпустить Басю во имя его любви к жене.

– Ни у кого не хватит отваги подступиться к моему отцу и обо всем ему объявить, – говорила она, – ни у меня, ни у Азьи, ни даже у брата, только пани Бася сумеет, ей он ни в чем не откажет!

– Негоже Баське сваху из себя разыгрывать! – не соглашался Володыёвский. – Впрочем, вы же назад воротитесь, вот тогда пусть все и улаживает.

Эвка в ответ разрыдалась. Бог знает что случится до той поры, она, разумеется, умрет от горя; впрочем, для нее, сироты, ни от кого не видевшей милосердия, может, так-то оно и лучше.

У маленького рыцаря сердце было мягкое; встопорщив усики, он принялся ходить по комнате. Больно уж не хотелось ему с Баськой расставаться и на один-то день, а уж тем более на несколько недель.

Но просьбы, как видно, проняли его: день-другой спустя он как-то вечером сказал:

– Кабы и я мог ехать, дело другое! Да никак не могу, служба держит!

Бася метнулась к нему и, коснувшись щек его алыми своими губками, стала упрашивать:

– Поедем, Михалек, поедем!

– Никак невозможно! – решительно ответил Володыёвский.

Прошло еще несколько дней. Маленький рыцарь спрашивал совета у Заглобы – как быть? Но тот в совете отказал.

– Когда иных препятствий нет, единственно сантимент, что тут скажешь? Тебе решать, – ответил он. – Разумеется, пусто тут станет без нашего гайдучка. Кабы не возраст мой да не трудная дорога, я бы и сам поехал; без нее никак невозможно, это правда.

– Вот видишь! Препятствий и в самом деле нет, разве что дни стоят морозные; и спокойно кругом, и гарнизоны на пути повсюду. Только никак без нее невозможно.

– Я и говорю: тебе решать!

После этого разговора пан Михал опять заколебался и думать стал двояко. Эвку ему было жаль. «Да и прилично ли отправлять девицу с Азьей одну в такую дальнюю дорогу, – размышлял он, – а главное, как не помочь приязненным людям, коль скоро случай к тому представляется. О чем, собственно, речь? Бася отлучится на две-три недели? Да если для того только, чтобы увидеть Могилев, Ямполь и Рашков, отчего бы ей не угодить? Азье все едино отправляться в Рашков с хоругвью, так что стражи будет с избытком, – разбойники уничтожены, а орда зимой не опасна».

Все более колебался Володыёвский, и, заметив это, женщины возобновили уговоры: одна – представляя дело как добрый поступок и долг свой, другая – плача и причитая. Наконец и Тугай-беевич пришел с поклоном к коменданту. Он, конечно, недостоин такой милости, сказал татарин, однако смеет все же о ней просить, поскольку не единожды уже доказывал верность свою и преданность супругам Володыёвским. Он в неоплатном долгу перед ними обоими, ведь это они не позволили помыкать им в ту еще пору, когда никто не знал, что он сын Тугай-бея. Он никогда не забудет, что пани Бася раны его перевязывала и была ему не только госпожой ласковой, но и словно бы