Студеный флот - Николай Андреевич Черкашин

Главком приказал продолжить боевую службу, и Б-410 вышла на позицию в залив Сидра. Надо было иметь немалое мужество, чтобы после всего пережитого вновь испытывать морскую судьбу. Кажется, в Москве это поняли, и через месяц «погорельцам» дали заход в сирийский порт Тартус. Там подводную лодку принял ремонтный экипаж, а абатуровцев отправили на «белом пароходе» – госпитальном судне «Кубань» – на межпоходовый отдых в Севастополь и Ялту.

Глава вторая. Это сладкое слово «Ялта»

1.

Это круглое слово «Ялта» перекатывается в воспаленных от жары и морской соли подводницких ртах, как сладкий нежный шарик.

«Вот придем в Ялту…» – формула великого подводницкого утешения действует безотказно – и в жаркий час зарядки аккумуляторных батарей, и в ледяную стужу промозглых вахт на мостике.

Кто из нас не мечтал, что однажды посреди затянувшейся автономки вдруг выпадет шанс поехать на межпоходовый отдых в Ялту. Аж на три недели! К своим любимым, которые тоже туда приедут.

«Вот придем в Ялту…» – подбадривают себя матросы и офицеры, женатые и холостяки, «зелень подкильная» и бывалые мореманы. Вторую часть этой короткой молитвы «Ялта воздаст за все» произносить вслух было не принято…

В Севастополь (оттуда автобусами в Ялту) экипажи подводных лодок доставляли из Александрии или из Тартуса «белым пароходом» – бывшим круизным лайнером «Надежда Крупская», переименованным после перехода его в состав ВМФ в госпитальное судно «Кубань».

2.

В Ялте гуляют все. Гуляют даже солидные прижимистые мичманы, которые «сундучат» в море и на базе все, что только могут. После пяти-шести месяцев автономки в Ялте раскошелится и самая скряжистая натура. Тут не просто загул. Тут творится великий разгул русской души, какой бывает если не раз, то от силы два-три раза в жизни – столько, сколько автономок сломал человек. О нем, об этом бесшабашном празднестве, подводник, побывавший в Ялте, будет вспоминать и слезливым старцем. О нем будут знать соседи (по деревне, дому, квартире), сослуживцы всех последующих в жизни работ, дети и внуки. Три ялтинские недели обрастут такими подробностями, что похождения капитана Блада или трех мушкетеров просто меркнут.

А ведь и в самом деле, спустить за пару недель тысячу рублей для человека куда как небогатого – это событие достопамятное.

Матросы проводили свой более чем заслуженный отдых в Севастополе – в старинных Лазаревских казармах, где размещался учебный отряд Черноморского флота. Офицеров и мичманов увозили подальше от «любимого личного состава», в Ялту, и размещали в Доме отдыха КЧФ (Краснознаменного Черноморского флота). Он располагался в старинном здании, построенном еще великой княжной Ольгой для туберкулезных больных. «Здравница» с такой наследственностью никого из организаторов курортного дела не привлекла, и ее отдали морякам.

Тех, к кому приезжали семьи, размещали в отдельных номерах. Холостяков поселяли в большой круглой палате санаторной башни. Десять деревянных кроватей – как просторны они, как мягки и покойны после железных узких лодочных коек! В башне живут десять холостяков – лейтенантов и мичманов. Точнее, приходят они сюда под утро, чтобы через два часа после черного провала в сон проснуться и костерить местного затейника-аккордеониста, который вместо нескучного подъема ходит по этажам и наяривает «миллион, миллион алых роз…». Говорят, что это местный пресвитер-баптист, 35-летний отец восьмидетного семейства, работает в тепличном хозяйстве дома отдыха. Он же и играет нам по утрам на своем аккордеоне бодрые спортивные марши, организовывает художественную самодеятельность.

Меня как холостяка поначалу тоже разместили в башне. С чем сравнить эту круглую комнату? С бутылкой, в которую загнали десять истомленных джиннов? С пулеметным магазином, из которого ежевечерне вылетают десять стремительных и неотвратимых пуль? Город был отдан им «на разграбление», и гордая Ялта не очень-то тому противилась. И местная милиция знала, что если по вантам плавучего ресторана «Бригантина» лезет человек, то это лезет подводник, чтобы на спор поставить на топе 25-метровой мачты бутылку шампанского.

Ежевечерне подводники занимали лучшие места в ресторанах набережной. Официанты и оркестранты встречали щедрых клиентов как любимых гостей. И если за вечер «Усталая подлодка» прозвучала с эстрады раз десять, значит, вечер удался в пользу подводников. Право, это было лучше, чем слушать то, что заказывали музыкантам здешние нувориши или «сыны солнечного Кавказа»:

Киса, киса, киса,

Спи моя Лариса.

А с тобою рядом

Отдохну и я.

Через минуту забойная попевка сменялась плавно-торжественным:

На пирсе тихо в час ночной.

Тебе известно лишь одной…

Заканчивался «гимн подводников» – и тут же гремело на весь зал:

Розовые ушки

У моей подружки.

Ямочки на щечках.

Юбка на крючочках.

Киса, киса, киса…

Музыкальная дуэль продолжалась:

Лодка диким давлением сжата.

Дан приказ. Дифферент на корму…

Заканчивалась песня, и ресторанный певец – весьма потасканный тенор неопределенных лет, в зеленой жилетке и розовом галстуке – томно выводил:

Я хочу целовать

Точечки в твоих глазах…

3.

Ирина в Ялту не приехала, и этим было сказано все: брачных уз больше не существует. Свободен. Теперь Абатуров вправе был начать свою личную жизнь сызнова. Главное сейчас – не дать душе раскиснуть, не стать в позу обиженного судьбой, а тем более женщиной.

Новую жизнь он начал ранним утром, начал, не дожидаясь фальшиво-радостных аккордов массовика-сектанта, с беспощадной к обмякшим за автономку мышцам зарядки. Отжавшись раз сорок, он принял холодный душ и стал бриться. Брился с горячим компрессом, как научил его один бобруйский парикмахер. Смочив полотенце горячей водой, он прижал его лицу на пять минут. Распаренная щетина брилась легко и чисто. Одевшись в легкий белый костюм, он повязал галстук, выбрав его, как положено, в цвет носков, и стал похож на ялтинского франта времен Серебряного века. Теперь оставалась самая приятная процедура: кофе в баре. В коридоре он встретил старпома, спешившего и опоздавшего к нему на доклад.

– Что мне в вас нравится, Георгий Васильевич, – улыбнулся он неожиданно приветливо старпому, – от вас никогда не несет перегаром. – Полюбовавшись эффектом от своего комплимента, добавил: – У вас всегда свежий выхлоп.

Старпом крякнул, но не смутился:

– Виноват, товарищ командир! После вчерашней вахты во «Фрегате» суровая медицинская необходимость заставила поправить здоровье.

– Ну да, – рассеянно бросил Абатуров, – все мы живем по недосмотру начальства.

Наказав Симбирцеву главным делом дня забрать из гарнизонной комендатуры залетевшего туда после «Фрегата» мичмана Марфина, чья жена, став на время соломенной вдовой, поджидала муженька в тоске и ярости, Абатуров прошел в бар, стараясь, как велят йоги, сосредоточиться только на самом приятном