Ничего, кроме нас - Дуглас Кеннеди

— Полотенце чистое? — спросила она у Шона.

— Ты его в кипяток запихнула. Это убьет что хочешь.

— Ему нужно наложить швы, — вступила в разговор Шейла. — У меня за углом машина моей ма.

— Так чего мы ждем? — спросила Дервла. — На машине мы за пять минут доставим его на Холлс-стрит.

— Да это же гребаный родильный дом! — воскликнул Шон.

— Думаю, сегодня они принимают всех, а не только беременных, — возразила Дервла.

Тут зазвонил телефон, и я выбежала в коридор.

— Умоляю, скажите, что Дервла дома, — раздался возбужденный голос.

— Она здесь.

— Ох, слава Богу!

— А вы ее мама?

— Она самая.

— Дервла, твоя мама! — громко крикнула я.

Несколькими часами позже мы вспоминали детали происшествия, сидя в баре «Маллиган». Диармуид, которому в роддоме обработали и зашили рану, платил за напитки для всей компании. Дервла к этому времени встретилась с матерью, которая, когда взорвалась бомба, как раз проходила по О’Коннелл-стрит, совсем рядом с Саквилл-плейс. Женщина так перепугалась, что укрылась в ближайшем универмаге и провела там больше часа, пока полиция не разрешила всем выйти на улицу. У единственного телефона-автомата в магазине была такая очередь, что она не смогла позвонить дочери, пока не вернулась к себе в гостиницу на Парнелл-сквер. Мамы с дочкой с нами не было — они решили поужинать в небольшом ресторанчике к югу от реки.

— Она была великолепна, — говорил Диармуид. — И слава богу, что у Шейлы здесь оказалась мамина малолитражка. Она гнала как угорелая, чтобы поскорее доставить меня в больницу.

— Гнала я, чтобы ты не закапал кровью драгоценную мамочкину машину. Моя ма жутко не любит кровь на сиденьях. А если говорить о бомбежках, то нам здорово везет. В прошлом году всего две бомбы, и то маленькие. Мы, кстати, еще не знаем, сколько пострадавших было после сегодняшнего взрыва.

— Говорил я тут по телефону с одним из своих шпионов в Нортсайде, — сказал Шон. — Один труп и четырнадцать человек тяжело ранены. Он говорит, что у них считают, что за всем этим стоят ОДС[80] по обычным гребаным причинам.

После этого сообщения Шона с новой силой разгорелась дискуссия — велась она вполголоса, чтобы не привлекать внимания других посетителей бара, — о том, могла ли Временная ИРА[81] устроить нападение, чтобы повлиять на общественное мнение в стране в отношении республиканцев и лоялистов. Шон к тому же рассуждал вслух о том, не была ли разведка британской армии также в сговоре с протестантской ОДС. Я слушала все эти конспирологические разговоры, завороженная тем, насколько сложной, трудной для понимания и изменчивой была политическая ситуация в стране.

Попробовать оторваться в Дублине от компании, с которой ты почти пять часов пил и болтал, всегда было нелегкой задачей. Особенно если учесть, что одиннадцать часов вечера в субботу считалось еще детским временем, а собутыльники буквально требовали, чтобы никто не расходился ради продолжения веселья… и все такое. Но должна же я была позвонить домой и сказать маме, чтобы она не беспокоилась из-за бомбы.

— Бомба? Боже мой, какой ужас! — сказала мама. — Тебе надо немедленно вернуться домой.

— Бомба была совсем маленькая, а я просто хотела сказать, что меня и близко там не было.

— Не бывает маленьких бомб. Я сейчас же звоню твоему отцу в Сантьяго и говорю, чтобы он приказал тебе ехать домой.

— Мам, это смешно.

— Ты всегда считала, что я смешна и нелепа. Миссис Нелепость!

— Я позвонила, чтобы сказать тебе: у меня все в порядке.

— Ты пила, да? Пила?

— Мам, ну хватит. Спокойной ночи.

Папа позвонил на следующий день. К счастью, я оказалась дома и писала сочинение, когда Шон крикнул мне снизу, что «на линии оператор из гребаного Чили».

Я кубарем скатилась по лестнице вниз, ни на секунду не сомневаясь в том, что услышу от отца: «Я забронировал тебе билет до Нью-Йорка на ближайший рейс». Но его реакция была совершенно гениальной:

— Твоя мать мне звонила, она почти в истерике из-за бомбы в Дублине. Мы здесь в офисе получаем новости по телетайпу из «Ассошиэйтед Пресс», так что я уже читал сообщение. Скверно, но не ужасно. Мать я успокоил и сказал, что нет причин загонять тебя домой. Но если это будет повторяться регулярно, тогда…

— Не будет, — уверенно сказала я, подумав: что за абсурдное предположение!

— Твои бы слова да этим воякам в уши. Как там твои дела?

Я в подробностях рассказала отцу обо всем, а потом перевела разговор на тему, интересовавшую меня:

— Пап, где Питер и что происходит в Чили?

— Питер, насколько мне известно, в полном порядке, хотя и ошивается в сомнительной компании.

— Но ты с ним виделся?

— Пока нет.

— Вы разговаривали?

— Пока нет.

— Тогда как ты можешь быть уверен, что он в порядке? Разве там не расправляются со всеми противниками режима?

— Это не режим. Это законное правительство.

— Законное правительство не появляется в результате военного переворота.

— Я обеспечиваю безопасность Питера. А сейчас я вернулся к своим делам на руднике. Выпей за меня стаканчик «Тулламор Дью». Пока, малышка, люблю тебя.

Почему я не заговорила с папой о словах, которые так поразили меня в письме Питера: что наш отец был не тем, кем казался? Почему не попросила объяснить мне, что тревожит Питера? Просто я знала, что папа не ответит, а лишь небрежно отмахнется, примерно так: Ой, как будто ты не знаешь своего брата-радикала, которому везде мерещатся заговоры правых… Да, я поддерживаю Пиночета, но для меня это всего лишь бизнес, и не более того. Но еще одна причина, по которой я не отваживалась заговорить с отцом на эти темы, заключалась в том, что не знать какие-то вещи было для меня более удобным вариантом. При таком раскладе мне не нужно было влезать во все эти моральные и этические вопросы, неизбежно возникавшие по поводу его деятельности в такой нестабильной стране, как Чили.

Как-то вечером в четверг я неожиданно столкнулась с профессором Кеннелли, выходящим из «Бьюли».

— Умнейшая Элис Бернс… которая, как большинство умных американцев, приехала в Дублин, чтобы поддаться его разлагающему влиянию, и делает она это во имя англо-ирландской литературы.

Должна признаться, что мне очень понравилась эта характеристика. Не меньше нравилось мне в жителях Дублина отсутствие амбиций и особого рвения. Скажем, то, что мои сокурсники никогда не обсуждали вопрос о том, кто кем видит себя через десять лет, мне импонировало. Разговоры о карьере или деньгах здесь не приветствовались. Несмотря на изолированность