Без исхода - Константин Михайлович Станюкович

Людмила Николаевна крепко пожала Глебу руку и пожелала счастливого пути.

Через несколько минут поезд тихо двинулся и скоро скрылся во мраке ночи.

XLIX

По большой дороге из Грязнополья в Захолустье тихо плелась крытая телега. Дождь лил как из ведра, и тройка почтовых лошадей с трудом тащила телегу по размокшему чернозему. Ямщик, съежившись на передке, лениво постегивал мокрых лошадок и мурлыкал под нос какую-то песню. Смеркалось… В воздухе потянуло пронизывающей сыростью. Ямщик плотнее надвинул на себя зипун и сердито стегнул пристяжных.

За опущенной рогожей сидели Крутовской и Людмила Николаевна с ребенком. Оба они нередко вздрагивали от холода, так как верхнее их платье нисколько не соответствовало сырой и холодной погоде: на Крутовском была какая-то потертая, ветром подбитая, альмавива, а на Людмиле Николаевне летний бурнус; ребенок был тщательно укутан одеялами и сладко дремал на коленях у матери, убаюкиваемый покачиванием телеги.

— Однако ж делается очень холодно, а, Люда? Ты, брат, вся дрожишь! — проговорил, вздрагивая, Крутовской. — Возьми-ка мой испанский плащ: он согреет тебя.

— Мне тепло, — солгала Людмила Николаевна, весело взглядывая на мужа.

— Полно, Люда, врать. Не спорь и бери мой плащ.

Крутовской снял с себя накидку и бережно кутал ею продрогнувшую Людмилу Николаевну.

— Ты обо мне не беспокойся, Люда, — успокаивал он жену, — мое здоровье крепкое, иззябну — не беда, а ты ведь хворая… Греет испанец?

— Теперь теплей.

Крутовской беспокойно поглядывал на Людмилу Николаевну: несмотря на плащ, она ежилась и по временам вздрагивала.

— Эй, ямщик! скоро станция? — спросил Крутовской, высовываясь из-под рогож.

— Верст с двенадцать. Иззябли нешто?

— Иззябли.

— Погода! — воркнул ямщик и стегнул лошадей.

— Что, Люда, холодно?

— Да ты не тревожься, Володя, на станцию приедем — согреюсь.

Он взял ее руки. Они были холодны как лед. Оба замолчали, оба о чем-то задумались. А ветер так и пронизывал насквозь, и дождь протекал сверху.

— Да, Люда, напрасно ты пошла замуж за такого цыгана, как я! — точно вслух продолжал свои думы Крутовской. — Ведь иной раз жалеешь о своем глупом поступке? Скажи, Люда, по правде скажи.

Людмила Николаевна взглянула на мужа, и в ее взгляде было столько любви, столько ласки, что взгляд ее лучше слов давал ответ на вопрос мужа.

— Что ты, голубчик, разве я не счастлива? — ответила она.

— Странная ты, Люда, женщина, если не раскаивалась! Неужели ни разу?

— Ни минуты!

— Разве приятно бродяжничать, как мы? А дома тебе было тепло и уютно, нужды ты не знала, а со мной… вот теплого платья не на что купить! — с каким-то ожесточением ворчал Крутовской. — Туда ж, как и люди, жениться! И дрожишь ты, бедная, ни в чем не повинная, а я смотрю, злюсь и… и помочь не могу…

— Полно, Володя. Не говори так. С тобой мне все нипочем, право! — весело сказала Людмила Николаевна. — Мне, право, теплей… совсем тепло…

— Доброе ты, честное созданье, Люда! — горячо сказал Крутовской и поцеловал жену.

— Вот в Захолустье приедем, устроимся, школу заведем, — весело болтала Людмила Николаевна, — я учить буду, а ты кончай свой роман…

— Не говори о нем, никогда я его не кончу…

— Кончишь и деньги получишь!

— Эх, Люда, таланта мало, а следовательно и силенки нет. Одна только ты меня и ценишь, а ведь вся цена мне — грош! — как-то угрюмо проговорил Крутовской.

— Опять хандришь? Полно, друг, не унывай…

— Я не унываю, а не люблю себя обманывать, Люда, не люблю из гроша четвертак изображать. Ты по любви готова из меня божка вылепить — субъективна очень… Романа я не кончу и ничего путного, Люда, не сделаю. Во-первых, такой уж я человек, а во-вторых, дети мы странного времени… Готовили меня Ташкент покорять, густые эполеты носить, а я вместо того с тобой зябну и в Захолустье еду неизвестно для чего… разве потому, что там сливы и арбузы дешевы! — усмехнулся Крутовской.

Людмила Николаевна слушала мужа и прикорнула к подушке. Ее всю знобило, а на лице ее горел лихорадочный румянец.

— Что, Володя, скоро станция? — тихо спросила она.

Крутовской сидел задумавшись и не слыхал вопроса.

— Володя! — громче повторила Людмила Николаевна.

Крутовской повернулся и беспокойно поглядел на жену.

— Знобит?

— Знобит, Володя. Скоро станция?

— Ямщик! — снова спрашивал Крутовской. — Скоро станция?

— Верст с десять.

— Пошел скорей! На водку хорошо дам.

— Иззябли? Вы вот азям возьмите, укройтесь! — проговорил ямщик, снимая с себя азям.

— А ты как?

— Нам дело привычное, а ваше дело — известно… Вы из каких будете? — спросил он, помолчав.

— Из дворян.

— Ну, вишь, из дворян! Бери-ка, барин!

И он просунул под рогожку зипун, стегнул лошадей и свистнул.

Лошади пошли шибче.

— Ты смотри, Люда, не расхворайся; вот и зипун добыли, я тебя и покрою, теплей станет… Погляди-ка мне в глаза? — тревожно спрашивал Крутовокой. — Не хорошо, Люда, голубчик, не хорошо. Ишь глаза какие возбужденные: лихорадка началась. С утра в холодном бурнусике зябла.

— Все пройдет. На станции поправлюсь.

— Пока не выздоровеешь, будем на станции жить… больную я тебя не повезу. Давай-ка ко мне нашего цыганенка.

Он взял от жены спящего ребенка, положил его на подушку и укутал жену. Она закрыла глаза и заснула.

Крутовской тревожно прислушался к ее дыханию — оно было неровно и тяжело; он взял ее руку — рука была горяча.

— Бога ради, поезжай скорей, жена заболела! — крикнул он ямщику.

Ямщик погнал лошадей, и лошади, чуя близость станции, побежали крупной рысью.

— Ну вот, Люда, и приехали! — сказал Крутовокой, ежась от холода, — вставай, как твое здоровье?

— Приехали? Леша спит?

— Спит. Вставай-ка ты, а я снесу Лешу.

Людмила Николаевна пыталась подняться и не могла.

— Ну, что? — вернулся Крутовской вместе со старостой и фонарем.

Он заглянул в телегу и при свете фонаря увидел жену, тщетно пытавшуюся подняться.

— Люда, что же это с тобой? — дрогнул голос у Крутовского.

Он бережно поднял ее и перенес на станцию, где и уложил на диван.

Ночь, третья ночь. В станционной комнате на диване в забытьи лежит маленькая женщина и, раскидывая руками, по временам бредит; Крутовской прикладывает компрессы и нервно ходит по комнате. То подойдет к окну, прислушается к завывающему ветру, то быстро отойдет и снимет нагар с сальной свечки, освещающей каким-то печальным полусветом и неуклюжий диван, и воспаленные, красные щеки Людмилы Николаевны, и кривой стул, и литографию князя Бебутова, перед которой, бессмысленно глядя, остановился Крутовской. Вдруг больная застонала — и