He как у людей - Ребекка Хардиман

Она угрюмо хмыкает.

— Тебе виднее.

— Так и было. Я сошел с ума. Я виноват. Прости меня.

Он говорит ей, как ему ее не хватало, даже до всей этой истории — что истинная правда, — хотя они и живут под одной крышей. Она разжимает объятия.

— Я знаю, работа, — говорит он. — Нет, это все не о том.

Он нежно трогает губами одну ее щеку, другую, и, к его великому счастью, она не противится, во всяком случае, не бьет его с размаху по физиономии. Может, еще не все потеряно? Они целуются. Он чувствует, что она слегка расслабляется. Он покрывает поцелуями ее лицо, а потом спускается по шее все ниже и ниже. Это их проверенная и надежная схема действий — возможно, избитая, зачастую еще и сокращенная, зато привычная и знакомая. Но не теперь. Теперь все невероятно, восхитительно ново. Яркий всплеск любовной химии, словно и не было этих двадцати лет совместной жизни. Кевину хочется забыть обо всем прямо здесь, на семейном диване, но он сдерживается. Ему же нужно еще кое о чем ей рассказать. Он готов рассмеяться: такой неожиданный подарок — тлеющая страсть вспыхнула вновь, но даже в пустом доме, черт возьми, все равно не дети, так мать, одним словом, семья — все равно сумеют все испортить.

— У нас еще одна проблема.

Грейс снова напрягается и выпускает его из объя-тий.

— О боже. Мне лучше сесть, да?

— Да. И выпить, пожалуй, не помешает.

Грейс направляется прямо к столу, где стоит полупустая бутылка красного, и наливает два бокала.

— Ну ладно, так какие еще новости меня ждут? Кевин тяжело вздыхает.

— Мама пропала.

— О господи. — Грейс качает головой и делает большой глоток. — Как это? Она что, ушла из дома престарелых?

— В каком-то смысле.

— В каком?

Кевин плюхается на тот самый диван, который еще минуту назад фигурировал в его эротических фантазиях. Беккет томно мурлычет, словно гордясь, что его рыжей шерстью покрыты все три подушки.

— Не знаю даже, с чего начать. Наверное, с того, что она сбежала из «Россдейла» ночью.

— Этой ночью?

Кевин кивает.

— И, скорее всего, ловила машину на дороге.

— Что?

— Или тебе будет интереснее послушать, как она подмешала транки охраннику в капучино?

— Ты шутишь.

— Приукрашиваю. Это был эспрессо.

— Но как, черт возьми…

— Судя по всему, она разработала сложный план, куда входила кража постельного белья из прачечной — у них там пропало несколько полотенец… да, и в придачу похищение сорока пяти евро у соседки по комнате. — Он делает паузу для театрального эффекта. — Мертвой соседки.

Грейс взвизгивает от смеха.

— Прекрати! Это ужас какой-то. Прекрати!

— Они считают…

— Так ты говорил с…

— С Шейлой Слэттери — помнишь, директор «Россдейла»? Она примчалась сюда вместе со своим приятелем Квазимодо.

Грейс снова заливается хохотом.

— Кончай!

Кевин довольно улыбается и тоже смеется.

— Миссис Слэттери и этот неандерталец стояли у нас на пороге и тихо психовали, хотя изо всех сил старались не показывать вида. Видимо, опасаются, что мы их засудим. Оказывается, накануне мама обошла половину комнат, со многими соседями торжественно попрощалась и потихоньку показывала им разные штуки из своего рюкзака, которые намеревалась использовать — я цитирую — «в бегах».

Грейс уже в истерике.

— Что, например? — с трудом выговаривает она. — Что у нее было в рюкзаке?

— Итак, по порядку. — Кевин рад. Наконец-то у них все как раньше. Кевин, маленькая лабораторная мышка, вышел в большой мир, собрал крошки историй и интересных наблюдений о разных людях и местах, где побывал, принес в свое маленькое гнездышко и теперь развлекает ими Грейс. — Банка пива, рулон туалетной бумаги, — Он уже сам ржет как ненормальный. — Да, и еще пузырек имодиума — как знать, вдруг в побеге внезапно проберет дрисня.

Грейс стонет от смеха.

Кевин наконец успокаивается.

— Но, конечно, никто не обратил на это внимания. Все решили, что она просто заговаривается.

— Ну, ей-богу… я просто не…

— Я знаю.

— Рассказывай, рассказывай.

— Где-то перед рассветом — не знаю точно, в каком порядке все это происходило, — она мило пообщалась с охранником при входе и подмешала ему в кофе снотворное. Как в кино. Спряталась в чужой комнате, запугав до полусмерти какую-то старушку-пенсионерку. Вроде как они еще раньше с ней поцапались по какому-то поводу. Я и знать не знал. Маме после этого даже запретили вьгходить в комнату отдыха.

— Ой, не могу…

— Но это я виноват. — Он отводит глаза. — Мне столько раз звонили из «Россдейла», а я даже не потрудился…

— Ты не виноват.

Но это неправда.

— Да ладно, — отмахивается он от ее великодушия, хотя оно все же слегка приглушает грызущее недовольство собой. — Да, я ведь, кажется, еще самое главное не рассказал? Лучше не спрашивай, но она там пряталась за каким-то деревом или растением, а когда охранник ее заметил, стала втирать ему про отцовскую конюшню.

— Какую конюшню?

— Вот и я о том же.

Грейс все еще вытирает слезы.

— Боже ты мой. Дайте мне еще вина.

Грейс наполняет оба бокала до краев.

— И после всех этих цирковых номеров она каким-то образом выскользнула через черный ход. Грейс усмехается:

— У них что, нет системы безопасности?

— Есть какой-то кодовый замок на двери, но, похоже паршивенький. Они там теперь ведут расследование.

— С ума сойти. Так где она сейчас? Дома? Ты был в Маргите?

— Ну конечно. Никаких следов. Но ее машины тоже нет, стало быть, уехала куда-то.

Кевин смотрит на Грейс, а та вдруг тамолкает, обхватив голову руками.

Наконец она говорит:

— Но как такое может быть? Как они могли исчезнуть обе одновременно? Совершенно невероятно.

В комнате становится ужасно тихо. Беккет просыпается, потягивается, вылизывается и укладывается на другой бок. Кевин смотрит, как секундная стрелка бежит по циферблату настенных часов: три, шесть, девять…

— Кевин?

— М-м-м?..

— Ты же не думаешь, что они…

До сих пор ему и в голову не приходило — ни на секунду, даже отдаленной мысли не мелькало, что Милли с Эйдин могут быть вместе, что эти две истории как-то связаны. Это было бы слишком дико, слишком похоже на заранее обдуманный план. Мама не посмела бы сбежать с его дочерью — она же понимает, что Кевин с Грейс будут вне себя от ярости. Даже для нее это слишком.

Однако в тот же миг, как это предположение срывается с уст его жены, Кевин понимает со всей непреложностью, как очевидную истину — вроде того, что все мы рождаемся, стареем, умираем, — что Эйдин соврала ему и что они с Милли действительно в