Тата - Валери Перрен

главный вход. Он появился в холле в десять утра. Я отпустила его подальше и пошла следом. Жара вернулась. Умытое небо сияло яркой голубизной. При других обстоятельствах город наверняка понравился бы мне. Я попала в чуждый мне мир отпускников. Манера держаться, быстрая походка выделяли Шарпея среди окружающих, он шел, выставив подбородок навстречу ветру, был в ладах с жизнью и уверен в себе. Как во времена моего детства и юности, когда я ничего не знала о его «подвигах», потому что никто об этом не говорил. Я считала его холодным и снисходительным, но с моими родителями он вел себя иначе. Общаясь со взрослыми, он демонстрировал исключительную сердечность.

Шарпей дошел до медлаборатории, где задержался на двадцать минут – может, сдавал кровь на анализ? – а потом купил газету, багет и пошел назад. Неужели на этом все? Вернется и сядет читать? А я поеду домой, не поговорив с ним о Кристофе, Маноске и других людях?

Вернувшись в отель, я собрала чемодан, рыдая над своей трусостью и глупостью. Зачем я приезжала? За кого себя принимала? За Суперженщину? А потом уехала. Заблудилась, костеря себя за тупость, несколько раз оказывалась почти рядом с его домом! Могло показаться, что рок намеренно возвращает меня в это проклятое место. На третий раз я издала вопль раненой львицы и тут заметила указатель к стадиону. У меня чуть башка не взорвалась: в квартале есть стадион! Странное совпадение или ирония судьбы? Кажется, Геспериды. Парковка пустовала, дверь была распахнута. Торопившийся навстречу мужчина поздоровался, но не поинтересовался, что я тут забыла. Я свернула, пошла по коридорам, смотрела на фотографии игроков, знаменитых и неизвестных, кубки в витринах, вымпелы, закрытые двери раздевалок, потом сделала круг по стадиону, не переставая размышлять, а когда решила вернуться к машине, попала не в тот коридор, очутилась у закрытых на время обеденного перерыва кабинетов, и тут кровь застыла у меня в жилах. Нет, не так: кровь закипела при виде фотографии из местной газеты. Статью вырезали и прикололи к пробковой доске между административными документами, проспектами и другими снимками. Улыбающийся Шарпей позировал фотографу с группой подростков. «Среды надежды» – гласила подпись. Журналист рассказывал о товарищеских матчах между профессиональными футболистами и детьми, оказавшимися в сложной жизненной ситуации. Координатором встреч выступал Шарпей. Я долго искала во взгляде ребят то, чего там, возможно, не было, даже села на пол, осознав увиденное, и в конце концов сорвала бумажку и изорвала ее в клочья. Не удержалась. Как будто этот жест мог стереть годы страданий. А потом позвонила Шарпею. Он ответил после второго гудка нейтральным, отстраненным тоном, хотя мы были знакомы. Мне требовалось время перед личной встречей, я хотела дождаться вечера. Не могла даже помыслить о свидании при свете дня, словно боялась его, и сказала, что буду свободна к восьми вечера, а место пусть выбирает сам. Он предложил бар на мысе Круазетт, заведение было популярное. Неужели он тоже чего-то опасается и не хочет оказаться один на один со мной?

Всю вторую половину дня я бродила по торговому центру, а ближе к назначенному времени запарковалась недалеко от бара и снова принялась ждать. В машине. За рулем. Хотела опередить Шарпея и увидела, как он пришел, поискал меня взглядом, сел за столик на террасе.

Руки у меня дрожали, сердце колотилось. Он заказал пиво и ждал целый час, время от времени бросая взгляд на часы, наблюдал за другими посетителями и за прохожими на тротуаре. Ему было явно неуютно – он знал, зачем я назначила встречу. Знал, о чем пойдет речь. Вне всяких сомнений.

Я не вышла из машины. Не смогла себя заставить. Дождалась, когда он встал и пошел к парковке, включила зажигание и поехала следом. Он шел по темным набережным, я глядела на его тень под фонарями и вспоминала Кристофа, его улыбку и взгляд, затерявшийся между детством и ничейной землей.

Когда Шарпей решил перейти на другую сторону, я с воплем послала машину вперед на дикой скорости, но в последний момент все-таки затормозила. Он посмотрел на меня холодным, как у рептилии, взглядом, и я, мечтавшая сбросить его в воду, чтобы отомстить за Кристофа, испугалась. Все произошло очень быстро. Я поняла, что он меня узнал, дала задний ход и умчалась прочь. Добралась до заправки в Лионе, не сомневаясь, что полицейские явятся ко мне домой, если Шарпей подаст жалобу… Жалобу? А за что? Неделю спустя я прочитала в газете, что его тело нашли в акватории Канн. Шарпей утонул. Дальше – тишина. Неужели он покончил с собой после того, как я совершила «попытку убийства»?

Мне хотелось во всеуслышание заявить, кем был этот человек, но я из тех, кто не терпит публичности. Я ничего не сказала ни Кристофу, ни Льесу. Они не знают, что я его видела. Потому что я промолчала. Как всегда.

9

11 ноября 2010

– Алло! – отвечает мужской голос.

– Кто говорит?

– Что, простите?

– Кто вы?

– Это вы мне звоните, мадам.

– Вы один из тех, кто в последние годы регулярно звонил моей тете Колетт Септамбр.

Пауза.

– Вы – Аньес Септамбр?

Меня тысячу лет никто так не называл. Аньес Дюген – эти имя и фамилия прилипли ко мне, как марка мыла или стирального порошка.

– …

– Примите мои соболезнования. Давайте встретимся, я у себя. Вы знаете мой дом.

– Ваш дом.

– Лотерейный дом.

Руки у Антуана Эте в смазке, под ногтями грязь, темные с проседью волосы растрепаны. Он в потертых джинсах и застегнутом на три пуговицы синем свитере. На две – одна оторвана. От него хорошо пахнет, и я, не удержавшись, спрашиваю чем, даже не поздоровавшись. Это так неуместно, что он растерянно бормочет: «Диором». Моя машина интересует его явно больше меня самой. Он обходит вокруг Mehari.

– Она принадлежит Льесу?

– Вы знакомы с Льесом?

Он улыбается так мило, что освещается все лицо. Глаза у хозяина дома глубокого черного цвета.

– Да, мы приятели. Машину ему продал я. Идемте выпьем кофе.

* * *

1964

Жан входит в дом. Отец Обри, Колетт и Блэз ждут снаружи. Месье и мадам Эте счастливы показать ему обстановку. Жан вежливо улыбается, ведь именно этому дому он обязан своей счастливой судьбой. Он не изображает восхищения при виде новенькой мебели – просто не умеет, а думает о партитурах, отделяющих его от мира.

Жан приехал в Гёньон, чтобы провести праздники с Колетт, повидаться с