Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

Мама сидела на стуле у стола и держала меня за голову. Нежностей между нами никогда не бывало и непонимания, ссор тоже. Русская речь сближала нас, придавая нашим взаимоотношениям сдержанную простоту и интеллигентность. Никто так хорошо не относился ко мне, как мама моя Аня. Она была уже очень больна, один я ничего не знал об этом.

— Скажи, Филипп, — говорила мама, — как ты учишься? По-моему, ты совсем перестал готовить уроки.

— Готовить нечего, мама! Я учусь лучше всех!

— А по русскому языку у тебя была «двойка».

И я отвечаю:

— У нас у всех по русскому языку была «двойка».

— У всех?

— Это ничего, Аня!

Мама и спрашивает:

— А ты перейдешь в пятый класс, Филипп?

— Перейду, наверно, — отвечаю я. — Если я не перейду, никто не перейдет. Разве так бывает?

Мама молчит.

— Только я боюсь, — говорю я, — как я буду учиться в пятом классе?

— В прошлом году ты твердил: как я буду учиться в четвертом классе!

— Я боялся.

Мама говорит:

— Ты уедешь в Новую Руссу!

— Нет, — вздыхаю я. — Кола Николаевич хочет открыть в Ороне пятый класс. Зачем?

— Ты хочешь уехать в Новую Руссу?

— Конечно! Там, в интернате, ты же знаешь, как хорошо!

— Да, хорошо, — говорит Аня. — Что это ты делаешь?

— Яхту!

— Настоящую?

— Настоящую, но маленькую.

— Филипп, что ты читаешь?

Нет ответа.

— Сказки? Приключения? Про шпионов?

Нет ответа.

— Я хочу купить тебе книжки!

Нет ответа.

Кроме «Родной речи» с тремя богатырями, я ничего не читаю.

Кроме как в песне слова еще не радуют меня. Читать — хорошо! Я знал. Эта мысль меня давно беспокоила: если всем читать — такая радость, почему я не испытываю такую радость? Я много раз садился у печки с книжкой в руках, чувствуя себя необыкновенно хорошим… Я прислушивался к зимним шорохам, к далеким голосам… Внизу по автозимнику проносилась машина, светя фарами на снег… То ли книги мне попадались скучные, то ли я еще не умел читать — я уныло закрывал книгу и чувствовал себя заморышем.

Но летом после четвертого класса я с радостью прочел «Дубровского»…

Ранней весной в лесу светло и пыльно. Мы ходим на охоту за бурундуками. А в конце мая мы ходим собирать ландыши. Где-то пионеры собирают металлолом и макулатуру, а мы — ландыши. На ландышах я отличился, и Кола Николаевич сказал, что я поеду на пионерский слет в Новую Руссу. Я забыл об этом. Я брал книгу и шел за дом, где всегда тень, садился на завалинку и читал… Так хорошо. И совесть моя чиста: если я читаю, кто может меня заставить полоть картошку? Никто! Само человечество шепчет на ухо моей Дени: человека с книгой в руках нужно оберегать всячески, и Дени несет мне дымокур…

«— Я не то, что вы предполагаете, — продолжал он, потупя голову, — я не француз Дефорж, я Дубровский».

Какая восхитительная минута!

Ленка заглядывала за изгородь.

— Филипп, что ты тут делаешь?

Ленка пристально смотрела в мои глаза, такая живая и важная, а русская речь у нее звучала на зависть мне.

— Что ты читаешь? — сказала она.

— «Дубровского».

— «Слепого музыканта» ты читал? А «Капитанскую дочку» ты читал? Я возьму огурец.

— Возьми еще, — говорю я.

— Нет, спасибо, — сказала она, как русская. — Я пришла тебе сказать: завтра мы едем на пионерский слет. Нас двое едет, понимаешь?

На следующий день я вышел на крыльцо и поглядел на холмы Новой Руссы, они давно манили меня и звали, и сейчас показались мне синей и ближе, чем когда-либо, и в это время далеко над лесами загудел пароход-старик «Кутузов». Дени сидела в летней кухне и месила тесто в эмалированной плошке. Она взглянула на меня, как на именинника. Я ничего не сказал. С Дени я чувствовал себя маленьким, что означало быть хорошим.

— Филипп!

Аня вынесла мне куртку, она смотрела на меня, словно смеясь надо мной, и я все опускал голову. Галстук выбивался из-под расстегнутого ворота куртки, как цветы мака.

— Филипп!

Ленка стояла внизу на дороге. Мама поцеловала меня, я вздохнул.

— Что ты, что ты, Филипп! — говорила Аня. — Ты ведь уезжаешь на три дня. Не бойся никого. Тебя никто не обидит.

— Я не боюсь, — сказал я.

— И не ходи ты с опущенной головой, — говорила Аня. — Разве ты в чем виноват? Ты не хуже других, а лучше.

Еще Аня сказала:

— В Новой Руссе живут одни русские, ты знаешь. Это хорошие люди. Вообще, мы живем в великой стране, ты знаешь, и детей у нас любят… Будь счастлив, Филипп!

Ленка и я стояли отдельно от всех, кто выбежал на берег встречать пароход. Пристани у нас нет. Пароход развернулся против течения и остановился почти на середине реки. За нами подъехала синяя шлюпка, матросы покрикивали друг на друга и смеялись. Я первый раз уезжал далеко, и странно было ступить на металлическую палубу, увидеть вокруг себя множество русских, услышать исконно русскую речь, встречать в глазах любопытство, ласку и смех.

Я ехал как во сне.

Знакомые берега сменились пустынными, и скоро между высокими обрывистыми островами мы выехали на Амур. Стало ветрено, шумно. Новая Русса возникла вдали ощущением покоя, светлого простора и счастья. Она сияла домами на пологом холме, а рядом высилась сопка.

Как отлично было сойти на берег! Поток пионеров из других сел увлек и нас с Ленкой, мы прошли мимо складов и столовой внизу по улице на холм. Где-то били в барабан, играл горн, точно с неба все это. Выглянула белая стена с двумя рядами окон, и вот мы столпились на площади над Амуром у Дома Советов — Белого дома, как здесь называют. Мимо нас шли мужчины и женщины, я никогда не видел столько русских, и все они — как Петр Первый или Екатерина Вторая.

Я невольно опускал голову и стоял так, пока не остался один, — все куда-то ушли, и Ленка ушла с девочками.

— А ты что не идешь? — спросила меня пионервожатая.

Я не сообразил:

— А куда?

Девушка засмеялась:

— Ты где был? С неба свалился?

Я сказал:

— Нет.

Она улыбнулась и повела меня далеко через всю Новую Руссу. Мы свернули к Амуру, и здесь на краю Новой Руссы вожатая постучалась в низенький домик с высоким крыльцом. А на велосипеде ехала девочка, она закричала:

— Уля! Уля!