Легкое дыхание - Иван Бунин

А на обратном пути мы заблудились. Однако она быстросообразила, что где. И уверенно повела меня.

Тут, уступая моей просьбе, кратко, намеками, волнуясь, онарассказала мне свою историю. Кончив, она долго шла молча.

В лесу стояли северные сумерки. А лес, молчаливый, темный,тянулся на много верст вокруг. И весь этот лесной край был погружен теперь вгрустное и спокойное ожидание ночи. Зыбкий полусвет таял, задремывал. Мелкоеболотистое озеро, по берегу которого мы пробирались, еще белело меж деревьев.Но и оно было тускло и печально, как в лесу. Надвинулись тучи, сливаясь стемнотою леса. И все цепенел теплый сонный воздух, напоенный пряным ароматомболотных трав и хвои. Светляки золотистыми изумрудами тлели под кустами,задремывающими под таинственный шепот кузнечиков… Чтобы сократить путь, мыповернули от озера в длинный и широкий коридор вековых сосен. И, уже с трудомразличая дорогу, пошли по глубокому песку к поляне, как вдруг что-то зашуршалов сухой перепутанной хвое и оттуда колом вынырнула большая головастая сова. Онаметнулась на нас — я даже успел разглядеть ее серые штаники — и взвилась насвоих широких круглых крыльях. Она отшатнулась и стала. А сова, беззвучноописав дугу, снова пала вниз и плавно потонула в чаще ветвей, во мраке.

— Не к добру, — сказала она, покачав головой.

Я улыбнулся.

— Уверяю вас, не к добру, — повторила она просто инастойчиво.

— Что же будет?

— Ах, я не знаю! Впрочем, мне все равно. Эти дни с вамии особенно этот вечер я никогда не забуду. Дайте я на прощанье…

Не договорив, она обняла меня, грустно и нежно посмотрела влицо, подумала и поцеловала один глаз, другой… И мы пошли через поляну назеленый огонек семафора, мерцавший за деревьями. Совсем стемнело; тихозашептался с лесом дождь. А когда мы вбежали на балкон дачи, под парусиновый навес,к чайному столу, освещенному свечами в колпачках, дождь уже лил как из ведра.

Мы отряхивались и притворно рассказывали, как мызаблудились, как искали дорогу. И вдруг смолкли: из темного угла балкона, скачалки, поднялся непомерно высокий, худой и широкоплечий человек лет тридцати,с голым черепом, чудесной черной бородой и блестящими глазами. Старикисмутились, она побледнела. Я пожал его большую руку и шутливо сказал:

— Боже, какой вы высокий! Из вас вышел бы отличныйсредневековый латник.

— Да? — живо спросил он. — Что ж, могло быть.Меня зовут граф Маммуна…

Мне отыскали старый огромный зонт, надавали советов, гделучше пройти, и я спустился с мокрых ступеней балкона в непроглядную тьму.

Она стояла на пороге, в светлом треугольнике парусиновогошатра. Когда я добрался до калитки, она, не повышая голоса, сказала:

— Прощайте.

И это было последнее слово, слышанное мною от нее.

II

«Дорогой мой, — писала она мне через четыре месяцапосле этого, — не вините меня, что я исчезла, даже не предупредив вас. Онбыл в тысячу раз сильнее меня. Я потеряла волю, упустила страшный момент, когдаеще можно было все порвать. Теперь у меня нет уже почти никаких надежд навстречу с вами. Да и как бы мы встретились? Мне кажется, я нисколько, нискольконе обманываю себя насчет вашего чувства. Для вас это был неожиданный и маленькийроман, только и всего. Но все равно: клянусь вам, — если я кого-нибудьлюбила за всю свою жизнь, то это вас…

Что такое эта мириады раз воспетая людьми любовь? Можетбыть, дело-то и не в самой любви. В письмах одного умершего писателя я недавнопрочла: «Любовь — это когда хочется того, чего нет и не бывает». Да, да,никогда не бывает. Но все равно. Я вас любила и люблю…

Вспоминаю вас чаще всего в сумерки. В сумерки мы простились,в сумерки и пишу я вам это первое и, верно, последнее письмо. А пишу бог знаетоткуда: из Альп, из ледяного, пустого отеля за облаками, в октябрьский вечер. Унего начинается чахотка, и я бессовестно издеваюсь над его жизнью. Я не толькодержу его в Альпах в самую нелепую пору — я еще таскаю его в самые скверныетуманные дни по озерам, в горы. Теперь он покорен мне.

Он молчит по целым дням, блестит глазами, но покорен. Молчашел и нынче. Когда мы вошли сюда, прислуга отеля, доживающая здесь последниедни простой крестьянской жизнью в кухне, ахнула от изумления: вот так гости!Но, может быть, и потому, что он был бледен и огромен, как смерть.

А пошла я сюда ради вас. Чтобы думать, вспоминать в тишине,в безнадежности…

Так хорошо, так задумчиво синеют поздней осенью эти долины,уходя друг за другом в горы. Небо равнодушно и низко висит над озерами, инеподвижно лежат темно-свинцовые озера, налитые между туманно-сизыми кряжами.Когда я гляжу в это облачное небо, меня всегда тянет уйти в его туманы,провести ночь в каком-нибудь пустом горном отеле… Я бы полжизни отдала, чтобывы были здесь со мной…

Мы уехали из города на пароходе утром, а после полудня ужешли в гору. Как печальна была эта дорога! Низкорослый лес на обрывах и скатахбыл редок, дремал и скупо ронял мелкие желтые листья. Иногда из-за деревьевглядели тупые, изумленные морды больших красных коров. Иногда слышался птичийсвист мальчишек-пастухов, собиравших по кустарникам хворост. В глубочайшейтишине мы шагали все выше и выше, а с гор, с круч, сумрачно синевших сосновымилесами, серым дымом спускалась зима. Останавливаясь, чтобы передохнуть, яподолгу смотрела в долины, слабо лиловевшие в деревьях далеко внизу. Тогдаслышно было падение каждого листика. Мокрые кустарники плакали — тихо, тихо…

Близ какого-то туннеля, черневшего своим жерлом в тумане,встретили какой-то поселок, пять-шесть сонных хижин на скате. Только не спешаможно было одолевать трудный подъем по грязным, скользким шпалам. Но оченьскоро от поселка осталось одно пятно внизу, а с гор уже повеяло сыростьюосеннего снега.

Тут он остановился и предложил вернуться.

Я, назло ему, отказалась.

— Не остроумно, — сказал он и, подумав, опятьпошел.

Туман все густел и темнел, а мы шли ему навстречу, миноваличерную, закопченную и гулкую дыру туннеля, прошли почти отвесный мост наддымным бездонным ущельем… Если мой невольный спутник отставал, он мгновеннорасплывался в тумане. И когда мы перекликались, голоса наши были глухи истранны.

Раз он окликнул меня, — он все сзади шел, — и,когда я остановилась, подошел и протянул мне руку.

— Будь ласкова, — несмело сказал он, —заберись мне в рукав и вытяни фуфайку.

И мне стало жаль его. Он понял это, опустил глаза иприбавил:

— И потом, поедем куда-нибудь, где тепло, и займемсяоба каким-нибудь делом. А так очень тяжело. Это ад, а не свадебное путешествие.

— Разойтись нам надо, — ответила я.

Он помолчал. И пробормотал, сдвигая брови: